После

Ветер выл над пустошью, разнося то, что когда-то имело значение. Мужчина стоял на коленях, в самом центре этого ничто. Его пальцы, похожие на высохшие ветки, снова и снова сгребали в горсть серую пыль. То ли песок, то ли пепел, то ли чей-то прах. Он не знал этого. Он вообще ничего не знал.

С его губ, потрескавшихся и безжизненных, медленно стекала нитка слюны. Длинные, отросшие до пояса пепельные волосы свалялись в грязные космы, настолько мерзкие, что любая живая душа шарахнулась бы прочь. То же самое можно было сказать и о его бороде — спутанной, сбившейся в колтун, в которой застряли травинки и комки той самой пыли. Его взгляд, потухший и пустой, был устремлен на горстку праха в его ладонях. Это было его величайшее сокровище. Сокровище, о котором он ничего не помнил, но которое значило для него больше жизни.

Ветер усиливался. С каждой секундой серая пыль утекала сквозь пальцы, таяла в воздухе, уносилась прочь. И вместе с ней угасали последние искры разума в его глазах. Оставшееся в нем существо, жалкое и сломленное, пыталось заставить иссохшее тело подчиниться, спасти эти остатки.

— А… Ааа… Аааа… — из его горла вырвался низкий, гортанный звук, похожий на вой раненого зверя. Он пытался произнести слово, молить о пощаде, кричать, но рот, не используемый долгие годы, забыл эту функцию. Он мог только мычать.

Руки его задвигались судорожно, лихорадочно загребая утекающие крупицы «золота», прижимая их к груди в тщетной попытке удержать. Но чем меньше крупиц оставалось, тем быстрее его покидал разум. Он не осознавал этого. Осознание было слишком сложным, забытым словом из другой жизни. Это было просто фактом: он связан с этим прахом неразрывно. Без него он — ничто.

Ветер взвыл с новой силой, бросая в лицо колючую пыль. Мужчина заметался, пытаясь спрятать остатки сокровища — зарыть в землю, накрыть своим телом, вжать в грудь так сильно, чтобы оно стало частью его самого. Но ветер был безжалостен.

Когда последняя крупица исчезла из его опустевших ладоней, голова мужчины безвольно рухнула вниз. Он потерял и это. Единственное, что было для него дороже всего на свете. Но что это было? Он не знал.

В ушах шумел ветер, где-то вдалеке шелестели листья, плескалась вода. Но сквозь этот привычный, давно опостылевший шум, пробился еще один звук. Сначала мужчина не обратил на него внимания. Слуховые галлюцинации случались с ним и раньше, зачем тратить на них последние силы? Но звук не исчез. Он становился все четче, пробиваясь сквозь мутную пелену беспамятства.

Голос. Кто-то звал его.

— Милый… — прошептал голос, проникая в самое нутро, лаская слух мягким, медовым тембром.

Он почувствовал прикосновение. Бесконечно нежное и бесконечно теплое. Чьи-то руки коснулись его лица, осторожно приподняли его голову, заставляя поднять потухший взгляд.

— Ты… так долго меня ждал? — спросил голос.

Перед ним стояла девушка. Мраморная кожа, светилась в лучах заходящего подобия солнца. Светло-русые волосы мягкими волнами спадали на плечи, укрытые белоснежным платьем. Но глаза… Едва он встретился с ней взглядом, как утонул в бездонных сиреневых омутах. Они сияли так ярко, что в его помертвевшей душе что-то дрогнуло, давая первый слабый проблеск. Её прекрасный лик был так близко. В её сияющих глазах он увидел своё отражение — жалкое, страшное, но в её глазах он не ощущал себя таковым.

— А… — только и смог промычать он, силясь ответить, но атрофированные связки издали лишь жалкий скрип.

В ответ она улыбнулась. Эта улыбка была самым ярким, самым живым, что он видел за последнюю вечность.

— Исхудал-то весь… — укоризненно, но всё так же ласково сказала она, проведя рукой по его впалой щеке. — А волосы… — прошептала она, когда её нежная ладонь коснулась его грязных, спутанных прядей. — Длиннее моих…

Он снова промычал в ответ, бессмысленно, но согласно.

— Пойдём, милый мой. — Она мягко развернулась и сделала шаг в сторону заката, туда, где небо полыхало оранжевым и розовым.

Его тело дёрнулось, повинуясь приказу, отданному не мозгом, а чем-то более глубоким. Он не понимал ни единого её слова, но понимал что он должен следовать за ней. Мышцы не слушались. Ноги подкосились, руки бессильно повисли. Он не мог пошевелиться. Из его горла вырвался отчаянный, полный животного ужаса вой. Он завыл ей вслед, боясь, что она исчезнет, как та пыль, как мираж. Он судорожно пытался заставить непослушное тело двигаться, царапая пальцами землю.

Девушка остановилась, услышав этот полный боли звук. Она резко развернулась и поспешила обратно.

— Прости… — прошептала она виновато, опускаясь перед ним на колени. — Давай, любимый, поднимайся.

Она протянула ему ладонь. Маленькую, белую, невероятную. Он потянулся к ней, но даже это простое движение далось с трудом. Его собственная рука замерла перед его взором. Он уставился на неё, словно видел впервые. Рука была покрыта синими венами, проступающими сквозь тонкую, почти прозрачную кожу. Казалось, он видит кости, обтянутую кожей. Сколько он не ел? Ел ли он вообще?

Девушка, не дожидаясь, пока он закончит рассматривать себя, мягко, но крепко сжала его ладонь в своей. Её тепло было невыносимо контрастным по сравнению с его ледяной кожей. Она потянула, помогая ему подняться. Тело, налитое свинцовой тяжестью, нехотя, но подчинилось.

— Пойдём, милый, — повторила она, не отпуская его руки.

Он послушно шагнул за ней. Эта прекрасная и светлая незнакомка, стала для него единственной реальностью. Она была для него всем — точкой опоры, костылем, на который он взвалился всей тяжестью своего истощённого тела, позволяя вести себя сквозь сумерки навстречу закату..

Они шли недолго. Не потому, что путь оказался близким — скорее, каждый шаг давался мужчине с таким трудом, словно он переставлял не свои ноги, а две мёртвые колоды. Ходьба, забытое искусство, отнимала последние крупицы сил, что теплились в его иссохшем теле. Девушка же, при всей своей неземной лёгкости, не обладала мощью, чтобы взвалить его на плечи и нести. Она лишь бережно поддерживала, чувствуя, как он дрожит от перенапряжения.

Они остановились на огромной поляне. Вокруг, словно молчаливые стражи, возвышались руины каменных строений — стены, наполовину ушедшие в землю, пустые проёмы окон, заросшие мхом арки. А сама поляна... она вся была золотой. Дикая пшеница колыхалась под ветром, касаясь их колен, и в лучах угасающего заката это море казалось тёплым, живым, почти родным. Вид открывался сказочный. Но мужчине было плевать. Он слишком устал за этот короткий переход. Глаза слипались, тело гудело от непривычной нагрузки, сознание то и дело проваливалось в серую муть.

— Садись, милый, — сказала она нежно, подводя его к огромному валуну, почти полностью скрытому под ползучими растениями. Она помогла ему облокотиться на шероховатую поверхность, поправила его безвольные руки. — Я сейчас приду. Подожди немного.

Она аккуратно поднялась, бросила взгляд в сторону разрушенных строений и быстрым шагом направилась туда, оставляя его одного.

Мужчина смотрел ей вслед. И чем дальше она уходила, тем сильнее сжималось в груди что-то тёмное и липкое. А когда её силуэт стал почти неразличим на фоне каменных глыб, он не выдержал.

Из его горла вырвался вой. Протяжный, полный животного ужаса. Он завыл, как ребёнок, которого мать оставляет одного в тёмной комнате. В этом звуке не было слов, только мольба: не уходи, вернись, я боюсь.

Он рванул следом. С силой оттолкнувшись от валуна, он рухнул лицом в пшеницу — ноги отказали мгновенно. Но это не остановило его. Он пополз. Руки хватали стебли, комья земли, корни, подтягивая безвольное тело вперёд. Он полз, не переставая выть, раздирая горло. Каждая мышца кричала от боли, каждый сустав молил о пощаде, но желание вернуть её было сильнее. Он платил эту цену, не задумываясь, отдавая последнее, лишь бы она не исчезла, как та пыль.

Он уже почти дополз до ближайшего строения, когда из проёма показалась она. Девушка вышла, держа в руках небольшой тканевый мешок. Увидев его — распластанного на земле, грязного, воющего и тянущего к ней руки, — она вскрикнула, отбросила мешок и бросилась к нему.

— Любимый! — она упала на колени рядом, обхватила его лицо ладонями. — Я здесь, я с тобой! Я не оставила тебя, видишь? Я здесь, рядом! — её голос дрожал от вины и нежности. — Прости меня! Пожалуйста, успокойся…

Он смотрел на неё мутными глазами и всё ещё выл, но уже тише, жалобнее. Её голос проникал в самую глубину его истерзанного сознания. Он не понимал ни единого слова — они были для него пустым звуком. Но интонация, тембр, то, как её голос обволакивал, словно тёплое молоко, — это он понимал. Это действовало на него как колыбельная на перепуганного младенца. Вой постепенно стих, сменившись тяжёлыми, хриплыми вздохами. Тело перестало дрожать в судорогах, обмякая в её руках.

Она помогла ему вернуться к валуну. Это был долгий, мучительный путь в несколько метров, но теперь она не отпускала его ни на мгновение. Добравшись до места, она села, прислонившись спиной к тёплому камню, и осторожно, бережно уложила его голову себе на колени.

Он не сводил с неё глаз. Она стала центром его вселенной. Он смотрел на её глаза — сиреневые, сияющие даже в сгущающихся сумерках. На волосы — мягкие, светлые, обрамляющие идеальное лицо. На губы, чуть приоткрытые в ласковой полуулыбке. На нос, на изгиб бровей. Всё в ней было прекрасно. Каждая чёрточка. От кончиков пальцев, которыми она уже начала гладить его по голове, до её сладкой, тягучей речи, смысла которой он не понимал, но готов был слушать вечность.

— Милый, отдохни, — прошептала она, протянув руку к его волосам. Её пальцы погрузились в грязные, спутанные пряди и начали медленно, ритмично массировать его макушку, гладить по голове, спутывая колтуны, но делая это так нежно, словно они были шелками.

Тело мужчины выгнулось от неконтролируемой дрожи. Это было не больно. Это было наслаждение, столь острое и забытое, что он едва не застонал снова, но уже по другой причине. Он не ответил ей — не мог. Он лишь продолжал смотреть, впитывая каждое её движение.

Но силы оставляли его. Веки наливались свинцом. Её слова, мягкие и бессмысленные, и эти прикосновения делали своё дело — усталость брала верх над желанием смотреть. Сознание начало уплывать, проваливаясь в тёплую, вязкую темноту. И уже на самой грани, перед тем как окончательно погрузиться в сон, он краем глаза заметил далеко в небе точку. Одну-единственную, яркую, на огромном, бескрайнем чёрном полотне ночи…

Он уснул. А она всё продолжала свой неспешный ритуал. Гладила его по голове, перебирала спутанные пряди, тихо напевала что-то без слов и смотрела на спящего, такого беспомощного и такого родного...