Память давно минувших дней

Том 1 Глава 85.1: память давно минувших дней

— Любимый… — голос Алисы вырвал его из оцепенения.

Он сидел на мягком мху, сам не заметив, как опустился на землю. С его щеки, одна за другой, скатывались слезы. Он не понимал, почему плачет.

Алиса опустилась рядом, прижимаясь к нему, обвивая руками его плечи. Она чувствовала его надрывное дыхание, его дрожь. Ей было тяжело видеть его таким. Но она знала: это нужно пережить.

— Мне больно… — ответил он через некоторое время. Голос его, всё ещё хриплый, пробивался сквозь сжатое горло. — П…почему?

Совсем недавно он лишь произнёс первое слово. Но прошло несколько недель — и он уже научился складывать лёгкие словосочетания. Алиса учила его, терпеливо, день за днём, не обращая внимания на его бесконечные ошибки и забывчивость. И сейчас, когда он задал этот вопрос, её сердце сжалось от нежности и боли одновременно.

Алиса сильнее прижала его к себе.

— Ты любил их, Финн, — сказала она почти шёпотом. — А они полюбили тебя, как своего сына.

Финн замер. Слова повисли в воздухе, смешиваясь с влажной прохладой пещеры. Он не знал, что значит «сын». Но чувствовал — это важно. Это так же важно, как её имя.

Здесь словно прошла вечность с его последнего прихода. Корневые постройки потеряли любой намёк на то, что здесь когда-то был дом. Древо. Великое Древо — страж этого леса, страж семьи, создание бога смерти, один из четырёх великих подвигов Кайроса — исчезло. На его месте осталась лишь огромная впадина в пещере, заросшая мхом и лианами. Пустота, которую не мог заполнить ни ветер, ни время.

И в этот момент Финн уловил вибрацию.

Она была едва заметной — тонкой, как паутина, невесомой, как вздох. Человек её даже не почувствовал бы. Но Финн почувствовал. Алиса постоянно твердила, что он особенный. Может, его особенность заключалась именно в этом? Он чувствовал то, что не почувствовал бы обычный человек.

Вибрация шла откуда-то из глубины пещеры, из-за стены развалин, оттуда, куда не доставал свет.

Финн зашевелился, пытаясь подняться. Алиса почувствовала это движение и сама практически вскочила на ноги, подхватывая его под локоть.

Он уже лучше справлялся с телом. Дни переходов, постоянная пища, вода и её забота сделали своё дело — мышцы окрепли, суставы больше не скрипели при каждом движении. Но Алиса всё равно помогала ему практически во всём. Она помогала ходить, вставать и садиться, служила лучшим отоплением в холодные ночи. Сейчас не было исключением. Финн настолько резко захотел встать, что она едва успела подхватить его — он вполне мог подняться сам, но ей было всё равно. Она была рядом и помогала даже тогда, когда помощь не требовалась.

Финн не считал это лишним. Она всегда была ему нужна. Всегда.

Встав на ноги, он побрёл в сторону стены пещеры. Стена была огромной — уходящей куда-то вверх, теряющейся в сумраке, изрезанной корнями и трещинами. Алиса не отпускала его, шла рядом, поддерживая, но не мешая. Финн брел на звук — неслышимый, невидимый, неощутимый для неё. Он чувствовал его только сам.

Они прошли сквозь развалины корневых домиков. Мох глушил шаги, лианы свисали с потолка, касаясь их плеч, словно пытались задержать, спросить: «Куда идёшь? Останься. Вспомни». Финн не останавливался.

Когда они дошли до стены, он увидел её.

Солнечное сияние лежало на полу пещеры. Мягкое, тёплое, живое — оно не могло исходить от лампы или камня. Оно пульсировало, как сердце. С каждым шагом становилось теплее, и вскоре, добравшись до источника, Финн замер.

Ядро Великого Древа лежало на земле.

Оно было размером во много-много раз больше Финна, испускало мягкий золотистый свет, переливающийся от янтарного до почти прозрачного. И крупица за крупицей теряло свою эссенцию — тонкие нити света отрывались от поверхности, таяли в воздухе, уходили в никуда. Ядро мигало, время от времени, и постоянно, тихо-тихо, гудело. Лишь вблизи этот звук стал отчётливым — низким, печальным, как колыбельная на похоронах.

— Не может быть… — прошептала Алиса. — Оно ещё живо? — хотела спросить она, но поняла: перед глазами именно живое доказательство его жизни. — Оно живое…

— Но… эльфы… древо… связь… — Финн пытался сформулировать слова, но они рассыпались, не успевая сложиться в предложения.

— Я не знаю, Финн… — Алиса покачала головой, не отрывая взгляда от пульсирующего света. — Но древо ждало тебя. Финн, подойди ближе.

Она отпустила его.

И парень сделал шаг. Один. Второй. Третий. Четвёртый. Каждый шаг давался с трудом — не потому, что тело не слушалось, а потому, что каждый шаг вперёд приближал его к чему-то огромному. Неизбежному. Изначальному. Он упал на колени лишь тогда, когда оказался прямо перед подземным солнцем.

Финн протянул руки к ядру.

Оно обжигало — не кожу, а что-то глубже. Что-то, что не имело названия. И когда он прикоснулся, он почувствовал, как все остатки эссенции Великого Древа уходят глубоко внутрь него. Море света заполняло его вены, его кости, его память. Отдавало всю свою историю, всю свою любовь и боль — наследнику. Финну.

---

«Он больше чем наследник нашего Творца, он наша семья. И эти два месяца, проведённые с ним, стали единственно важным периодом нашего существования».

Ева, лидер Ладони Корней.

---

Когда Алиса подошла ближе к остолбеневшему Финну, она заметила невыразимую боль в его глазах. Они смотрели сквозь неё, сквозь стены пещеры, сквозь время — туда, где жили те, кого больше нет.

— Я… видел их жизни… все жизни… — выдохнул он.

Слёзы пошли ручьями. Не тихие, не скупые — настоящие, детские, безнадёжные. В тот же миг Алиса схватила Финна за затылок и притянула к себе, обнимая. Он зарыдал как ребёнок, прижимаясь к той, кто осталась с ним после всего.

Пещера молчала. Лишь ядро позади них испустило последний, прощальный вздох света и погасло навсегда.

***

Лишь ближе к вечеру Алиса смогла увести Финна подальше от этого места.

Он шёл за ней как тень — бессловесный, покорный, но отсутствующий. Его ноги переставлялись сами собой, повинуясь её мягким прикосновениям, её направляющим рукам. Алиса то и дело оглядывалась, проверяя, не отстал ли он, не упал ли, не застыл ли посреди леса, глядя в никуда.

Финн не отставал. Но и не смотрел под ноги.

Он смотрел внутрь себя — туда, где только что погасло маленькое солнце. Где голоса, которых больше нет, продолжали шептать ему что-то важное, но слова распадались, не долетая до сознания.

Сейчас они были достаточно далеко от “мертвого дома”. Так далеко, что для Финна потребовалось бы несколько дней пути обратно. Алиса вела его уверенно, словно знала каждую тропу, каждую ложбину, каждый ручей, что попадался им на пути.

А потом пошёл дождь.

Сначала — редкие капли, тяжёлые и холодные, разбивающиеся о землю с тихим шорохом. Финн не обратил на них внимания. Его кожа давно привыкла к холоду, к ветру, к любой непогоде. Что такое дождь по сравнению с годами, проведёнными в пустоши, где единственным укрытием были собственные спутанные волосы?

Но дождь усиливался. С каждой минутой — всё злее, всё плотнее, пока не превратился в настоящий ливень. Воду нельзя было не замечать — она заливала глаза, стекала за воротник, делала одежду тяжёлой и липкой.

Алиса оглянулась, прищурившись, и что-то сказала. Финн не расслышал — дождь заглушал слова. Но он уловил движение её руки: она указывала куда-то в сторону, туда, где в серой пелене угадывался силуэт огромного дерева.

Они укрылись под его кроной.

Дерево было старым — настолько старым, что его ветви сплетались в плотный шатёр, почти не пропускающий воду. Лишь отдельные капли пробивались сквозь листву, падая на землю редкими, ленивыми ударами. Здесь, под этим живым навесом, было почти сухо. Почти тепло.

Алиса усадила Финна у ствола, прислонив его спиной к шершавой коре. Сама опустилась рядом — так близко, что их плечи касались.

— Финн? — её голос звучал очень настороженно. Она старалась уловить любую микромимику на его лице, любой намёк на то, что происходит у него внутри. — Ты как?

Финн молчал.

Он даже не занимался своим любимым занятием. Он не смотрел на неё. Казалось, он даже не слушал её. Его взгляд был устремлён куда-то вдаль — сквозь пелену дождя, сквозь серое небо, сквозь саму реальность. Туда, где ничего не было.

Алиса выждала несколько мгновений. Ничего.

Тогда она решила поступить иначе.

Она присела перед ним на корточки, оказавшись лицом к лицу. Её руки поднялись к его лицу — мягко, бережно, как поднимают упавшую птицу. Пальцы легли под его подбородок, приподнимая голову, заставляя его посмотреть на неё.

Он позволил.

Её лицо было совсем близко.

— Ты как? — повторила она вопрос. Медленно. Чётко. Чтобы он понял каждое слово.

Финн видел её лицо. Она пыталась уловить любое движение. Она волновалась.

Он открыл рот. Язык, всё ещё непослушный, с трудом сложил нужные звуки.

— Плохо, — сказал он просто.

Это слово вместило в себя всё. Погасшее ядро. Ушедшие жизни. Голоса, что звучали в его голове и уже начинали стихать, оставляя после себя пустоту. Пустоту, которую он не знал, чем заполнить.

Алиса не стала ничего объяснять. Не стала спрашивать, что именно плохо. Не стала говорить, что всё будет хорошо — она никогда не обещала того, в чём не была уверена.

Вместо этого она приблизила своё лицо ближе к нему.

Финн почувствовал тепло её лба — сухого, несмотря на дождь. Он прижался к её коже, и это простое касание оказалось важнее любых слов. Их лбы соприкоснулись, и в этом жесте было что-то древнее, интимное, понятное без объяснений.

— Финн, — прошептала она, и её дыхание коснулось его губ. — Из-за тебя они стали по-настоящему живыми. Ты дал им то, чего не смог дать их создатель. Ты дал им причину жить, а не цель их существования.

Парень смотрел в её сиреневые глаза.

Они были так близко — невероятно, пугающе близко. Он видел в них своё отражение: бледное лицо, мокрые волосы, глаза, в которых застыла боль, слишком большая для одного человека.

Он не мог ничего сказать. Слова застревали в горле, не находя выхода. Но что-то в его взгляде изменилось — Алиса заметила это. Лёгкое оживление там, где секунду назад была только пустота.

И вдруг Финн заметил странную деталь.

Её одежда была абсолютно сухой.

Платье — то самое белое платье, в котором она всегда ходила — не намокло. Ни единого тёмного пятна. Ни одной капли на ткани. Она стояла под дождём, вела его через ливень, а теперь сидела перед ним, и её волосы были так же сухими, словно она только что вышла из дома, а не из-под хлещущей с небес воды.

Он весь промок. Насквозь. Одежда прилипла к телу, волосы свисали мокрыми сосульками, вода стекала по спине ледяными ручейками. Он дрожал — мелко, противно, не в силах контролировать эту дрожь.

Но он чувствовал её тепло.

«Странно,» — пронеслась простая и мимолётная мысль. «Разве так должно быть?» — Она сухая, он мокрый. Она тёплая, он замёрз. Она — источник тепла, света, жизни. А он — всего лишь…

Он отбросил эти мысли.

Она была самой красивой. Самой умной. Она была необыкновенной. Она знала всё, чего не помнил он. Может, она не может промокнуть по той же причине, по которой она красивее всего вокруг? Может, она — нечто большее, чем просто девушка?

Это не имело значения.

Она была здесь. С ним. И этого было достаточно.

Его мысли прервал новый поток ощущений. Он почувствовал лёгкое касание у своих потрескавшихся губ.

Сначала он не понял, что происходит. Время замедлилось, растянулось, превратилось в тягучую патоку. Он видел только её глаза — как они становятся всё ближе и ближе, как сиреневый цвет заполняет собой всё поле зрения. А затем — ощущение.

Мягкость. Тепло. Невесомость.

Её губы коснулись его губ.

Финн затаил дыхание.

Мир перестал существовать. Дождь — перестал шуметь. Ветер — перестал выть. Даже холод отступил, словно испугавшись этого момента. Он не слышал ничего вокруг — только бешеный стук внутри своего тела. Что-то колотилось в груди так сильно, что, казалось, готово было вырваться наружу.

И ещё одно чувство — странное, непривычное, почти забытое. Где-то внизу живота, там, где раньше была только пустота, запорхало что-то лёгкое, трепетное, беспокойное. Бабочки, если бы он знал это слово. Противное чувство, от которого он не хотел избавляться.

Она прижала его к стволу дерева.

Спиной он ощутил шершавую кору — влажную, холодную, реальную. Но её тепло перекрывало всё. Она нависала над ним, её руки лежали на его плечах, её губы только что покинули его.

И он выдохнул.

Весь скопившийся воздух вышел одним судорожным вздохом. Он не заметил, как перестал дышать. Не заметил, как замер, превратившись в статую. Не заметил ничего, кроме неё.

Её глаза теперь были на том же расстоянии, что и перед касанием. Она смотрела на него — ожидающе, выжидающе. Её веки были слегка прикрыты, но глаза при этом широко раскрыты, впивающиеся в его ярко-синие глаза. В них читался вопрос. И надежда. И что-то ещё — то, для чего у Финна не было названия.

Она ждала.

Он должен был что-то сказать. Что-то сделать. Что-то — он не знал что. Правила этого мира, этого момента, этой близости были ему неведомы. Он никогда не учился им. Он забыл даже то, что знал когда-то.

Но тело знало.

Тело, которое он считал мёртвым, которое иссохло и почти перестало слушаться, сейчас жило своей жизнью. Оно чувствовало. Оно хотело. Оно требовало… её…

— Ещё… — сказал тихонько Финн.

Так тихо, что сам едва расслышал свой голос. Так тихо, что надеялся — она не услышит. Стыдно. Ему должно быть стыдно. Просить — это слабость. Хотеть — это уязвимость.

Но он хотел.

Алиса чуть улыбнулась.

Она услышала.

Её улыбка была короткой — всего лишь мгновение, вспышка, проблеск. Но Финн запомнит её навсегда. В этой улыбке было всё: нежность, и понимание, и обещание, и что-то ещё — тёплое, родное, что-то такое, что Финн уже ощущал на себе.

Она прижалась к нему снова.

И вновь лишила Финна возможности дышать.

Но ему было всё равно.

Он был готов провести в этом состоянии вечность — если она этого хочет. Если она позволит. Если она останется рядом и будет касаться его губами, раз за разом, пока он не научится дышать заново.

Дождь шумел где-то далеко.

Под кроной старого дерева было тепло.

И впервые за долгое время Финн не думал о прошлом. Не думал о голосах, которые ушли навсегда.

Он думал только о ней.

Об Алисе.

О её губах.

О том, как это... — быть живым.