Призраки прошлого

За следующим поворотом мир перевернулся. Каменный коридор оборвался, словно ножом срезанный, открывшись в узкое, высокое подземное ущелье.

Перед ними бушевала подземная река. Она была неширокой — от края до края можно было перебросить камень, — но в этой тесноте её ярость казалась удесятеренной. Сдавленная каменными тисками, вода, чёрная как смоль, неслась с рёвом загнанного в ловушку зверя. Она билась о стены, вырывая пену и брызги, крутя воронки. Её грохот заполнял всё узкое пространство, бил в уши сплошной стеной звука, вытесняя любую мысль. Воздух дрожал от водяной пыли, ледяной и колючей.

Лириэль застыла на краю узкой каменной полки, служившей берегом. Её фигурка казалась хрупкой перед этим сдавленным бешенством. И затем, заткнув уши ладонями от невозможности иначе собрать мысли, она вскинула голову и закричала. Крик её, тонкий и ликующий, был мгновенно поглощён рёвом воды, но по губам Финн без труда прочёл:

— Ураа! Мы выберемся отсюда!

На её лице, испачканном пылью и усталостью, расцвела широкая, почти безумная от облегчения улыбка.

Финн не разделял её восторга. Он стоял в нескольких шагах, и рёв воды не глушил его мысли — он лишь служил жутким саундтреком к внезапно нахлынувшим воспоминаниям. Его взгляд скользил по знакомым очертаниям этого крошечного бережка. Вот там, у той самой груды обломков, теснившихся к стене, он, обезумев от голода и страха, устроил ту самую бойню, но… трупов нигде не было…

Здесь. Именно здесь. В этом тесном, оглушающем месте, пахнущем теперь ледяной сыростью и камнем, а не кровью и страхом, он перестал быть просто добычей. Здесь он впервые убил.

Его ноги, будто против его воли, понесли его вдоль узкой полки, прочь от шумной радости Лириэль. Он бежал, его глаза лихорадочно выискивали на мокрых, тёмных стенах знакомые зарубки. Тот самый узкий лаз, куда он протиснулся, спасаясь… Он должен быть здесь! В его памяти каждый скол, каждый теневой изгиб был выжжен адреналином того боя.

Ева, наблюдая за его метаниями, медленно оторвалась от изучения бешеного течения. Её взгляд, холодный и аналитический, проследил за траекторией его бега, за тем, как его пальцы скользили по камню, словно читая невидимые письмена. Она сделала бесшумный шаг, затем другой, приближаясь к нему.

Лириэль, заметив странность в поведении Финна и сосредоточенность Евы, замолкла. Её улыбка растаяла, сменившись настороженным вниманием. Она стала тише воды, отступив в тень, её глаза широко раскрылись, следя за разворачивающейся беззвучной драмой.

— Финн? — её голос, обычно звонкий, прозвучал приглушённо, едва пробиваясь сквозь рёв реки. Она смотрела, как он тыкается лицом в сплошную, мокрую скалу там, где в его памяти должен быть лаз. — Что ты ищешь?

Финн не ответил. Он прислонился лбом к холодному, шершавому камню, закрыв глаза. Воспоминания нахлынули с такой силой, что стало физически больно. Он видел это снова, в мельчайших деталях, которые сознание, казалось, стёрло, но тело помнило. Ярость твари, свист её когтей, разрезающих воздух у самого его лица. Он видел, как эти когти, промахиваясь по нему, впивались в стену с сухим, отрывистым скрежетом, оставляя глубокие, рваные борозды. Стены вокруг того места схватки были исполосованы, как земля после плуга. А после… после осталось тело.

Он оттолкнулся от стены и обернулся, его взгляд метнулся к тому месту у самой воды, где должно было лежать… ничего.

Ни трупа. Ни обглоданных костей. Ни следов отчаянной борьбы на стенах и полу.

— Следов… — его собственный голос показался ему чужим, вялым, утопающим в гуле воды. Он уставился на идеально гладкий, отполированный влагой и временем камень пола, там, где должна была быть выбоина от удара, где должны были валяться осколки, отбитые когтями. — Следов когтей… нет.

Тишина, повисшая между ними после его слов, была красноречивее любого крика. Ева замерла, её поза из расслабленно-наблюдательной мгновенно превратилась в готовность к бою. Лириэль подалась вперёд, её учёный ум уже отбросил радость и начал анализировать аномалию.

И тогда они почувствовали. Все трое одновременно.

Леденящая, точечная жадность. Чувство, будто на них уставился не глаз, а целая вселенная немого, хищного голода.

Оно исходило из темноты прямо за ними.

И в этой темноте зажглись два глаза. Не слепые ямки, не светящиеся точки. Два больших, круглых, абсолютно чёрных глаза, лишённых белка и зрачка. Они просто были. И смотрели. Без моргания, без движения. Они впитывали свет их жалких светлячков, не отражая его, и казалось, даже рёв реки стихал перед этим безмолвным, всепоглощающим взглядом.

Из прохода, не спеша, выползла тварь. Она была похожа на тех, что они только что перебили — та же горбатая спина, тот же хитиновый панцирь грязно-землистого цвета. Но сходства на этом заканчивались.

Во-первых, она видела. Эти чёрные, блестящие, как обсидиан, глаза были прикованы к ним, следили за каждым движением.

Во-вторых, её передние конечности. Они были неестественно, гротескно вытянуты, тонкие и суставчатые, как у богомола, заканчивались чем-то вроде острых, игловидных стилетов, длиной в добрый фут. И она шла, опираясь на них. С каждым шагом эти стилеты с лёгким, почти изящным движением вонзались в каменный пол у них за спиной. Твёрдый базальт поддавался им, как мягкая глина. Они входили беззвучно, не оставляя знакомого скрежета, лишь тонкие трещинки расходились от точек входа. Она шла по камню, будто по воде, и от этого её приближение было в тысячу раз страшнее яростного бега её слепых сородичей.

Она остановилась, перекрывая узкий проход обратно в тоннели. Чёрные глаза медленно перебегали с одного на другого, оценивая, выбирая. Рёв реки заглушал любые звуки её движения, превращая эту немую, размеренную процессию в сцену из самого жуткого сна. Она была охотником другого порядка. Хладнокровным, наблюдающим, не знающим спешки. Тварь замерла, её чёрные, бездонные глаза, казалось, взвешивали их, измеряли расстояние, вычисляли сопротивление плоти и кости. Затем её пасть — та самая узкая щель под глазами — дрогнула.

Она раскрылась.

Медленный, жуткий процесс. Нижняя челюсть отвисла, словно на невидимых шарнирах, опускаясь вниз и чуть вперёд. А верхняя часть морды, вместо того чтобы оставаться на месте, начала выдвигаться вперёд, обнажая внутреннюю полость. Казалось, вся передняя часть её головы превращалась в зияющую воронку.

И внутри… внутри не было привычного языка, нёба. Там, в мрачной глубине, поблёскивали зубы, несколько рядов крупных, треугольных, загнутых назад клыков, похожих на зубы глубоководной рыбы. Они были влажными и отливали в слабом свете синевато-чёрным, как обсидиан. Пасть растягивалась всё шире, становясь непропорционально огромной для её головы, и из этой чёрной дыры потянуло запахом старой крови, разложения и камня, промытого водой за тысячелетия.

И тогда она издала звук.

Крик.

Он врезался в рёв реки как нечто иное — пронзительная, визгливая нота, которая прошивала грохот воды насквозь, словно раскалённая игла через толстое стекло. Это был сигнал. Чистый, высокий, леденящий душу свист, переходящий в ультразвуковую дрожь, которую чувствовали не уши. Он резал сознание, вносил дисгармонию в самый ритм сердца. Казалось, от этого звука трескается камень и закипает вода.

Звук длился всего секунду. Но этой секунды хватило.

Ева двинулась в тот самый миг, когда пасть твари достигла своего максимального раскрытия, а крик только начинал набирать силу. Короткий, резкий выпад вперёд, будто её тело само по себе совершило прыжок по кратчайшей прямой между двумя точками. Её катана, описала в воздухе короткую, резкую вспышку серебристого света.

Клинок прошёл через основание вытянутой шеи твари, чуть ниже черепа, там, где хитиновые пластины сходились, образуя уязвимый шов. Не было слышно удара о панцирь — только лёгкий, влажный щелчок разрезаемых сухожилий и хрящей.

Крик оборвался на самой высокой ноте.

Голова твари, с ещё не сомкнувшейся до конца чудовищной пастью, отделилась от тела. Она взмыла в воздух, описала низкую дугу и с глухим, костяным стуком ударилась о мокрый камень у самой кромки воды. Чёрные глаза на миг закатились, потеряв фокус, затем остекленели. Голова покатилась, подпрыгивая на неровностях, и исчезла в чёрной, пенистой воде. Всплеска почти не было слышно — могучий поток мгновенно поглотил её, унеся в неведомую темноту. Тело же, лишённое управления, замерло на мгновение, затем медленно, почти церемонно, сложилось на месте, как пустая оболочка.

В воздухе повисло резкое, почти болезненное молчание, которое теперь казалось громче прежнего рёва. Ева плавно выпрямилась, не переводя дыхания. Лёгким, привычным движением она встряхнула клинок, сбрасывая с него несколько капель вязкой, тёмной жидкости, и направила остриё к ножнам.

Именно в этот момент, когда лезвие было уже в сантиметре от устья ножен, донеслись новые звуки.

Сначала слева, из того самого узкого прохода в скале, где они только что стояли и где Финн искал несуществующие следы. Оттуда, сквозь ещё не утихший грохот реки, прорвался ответный визг. Такой же пронзительный, такой же сигнальный. Но не один. К нему сразу же, справа, из тёмной расщелины дальше по берегу, отозвался второй. И третий. И четвёртый.

Крики нарастали, множились, перекликаясь друг с другом. Они неслись по узкому каменному ущелью, отражаясь от стен, создавая жуткую, многоголосую какофонию. Они становились громче. Не просто ближе — их было больше. Намного больше.

Ева замерла, клинок так и не коснулся ножен. Её спина выпрямилась. Лириэль, только что начавшая было выдыхать от облегчения, снова втянула голову в плечи, её глаза метнулись от одной тёмной щели к другой. Финн почувствовал, как по его спине пробежал ледяной пот. Он обернулся к реке — яростной, непроходимой стене воды. Затем к берегу позади — узкой каменной полке, на которой они стояли. И к двум тёмным проходам на её концах, из которых теперь лился этот леденящий душу хор.