Не будь лучше своего Создателя в чем либо!

***

Они наваливались. Всегда наваливались. Массой, числом, тупым упрямством плоти и хитина. Ева перестала считать удары. Перестала считать убитых. Её мир сузился до простейших, животных алгоритмов: взмах — отскок — парирование — выпад. Её разум, тот самый, что обычно холодно рассчитывал траектории и слабые точки, теперь работал на базовом, стволовом уровне. Он лишь регистрировал угрозы и отдавал телу единственную команду: «Уничтожить».

Её тело, однако, больше не было совершенным инструментом. Оно стало тяжёлым, непослушным сосудом, наполненным болью и усталостью. Каждый взмах катаны отдавался глухой ломотой в раненом предплечье, где под бинтами Финна пульсировала старая, незажившая рана, сочащаяся тусклой синевой. Новые раны — порезы на бёдрах, рваная царапина на талии, глубокая дыра в плече от осколка — горели отдельными, яркими звёздами агонии. Дыхание её, всегда бесшумное, теперь вырывалось прерывистыми, хриплыми вздохами, которые тут же поглощались рёвом реки и визгом тварей.

Она видела лишь когти. Десятки, сотни когтей, мелькающих в призрачном свете светлячков и её собственной угасающей эссенции. Она парировала их, отбивала, но с каждым разом её катана поднималась чуть медленнее, отводилась чуть короче. Один коготь проскользнул под её клинок, впился ей в голень, пройдя сквозь кожу и мышцу, задев кость. Она даже не вскрикнула. Просто с силой дернула ногой, вырывая коготь вместе с куском собственной плоти, и тут же, не глядя, ткнула катаной в слепую морду твари, что нанесла удар. Хруст, чёрный брызг.

Пространство, которое она защищала, сжималось. Она уже не могла стоять так, чтобы прикрывать и Финна, и Лириэль полностью. Она отступала, шаг за шагом, пятясь к самой кромке воды, чувствуя ледяные брызги на спине. Её огонёк, тот самый, что Финн чувствовал своим шестым чувством, плясал теперь в предсмертной агонии — яркий, но неровный, пульсирующий срывными, судорожными всплесками, словно сердце, бьющееся в панике.

И был последний удар. Не самый сильный. Не самый хитрый. Просто ещё один коготь в бесконечном потоке. Он пришёлся в момент, когда её катана, отрубив голову одной твари, задержалась в верхней точке на долю секунды дольше, чем нужно. Дольше, чем могла позволить её измождённая рука. Её защита на миг открылась.

Этот миг растянулся. Она увидела, как из гущи тел вырывается вторая тварь, затем третья. Они падали на неё, как камни, пользуясь брешью. Первая вцепилась ей в плечо, в то самое, окровавленное и уже почти нечувствительное. Вторая обвила своими длинными, суставчатыми лапами её талию, её когти впились в уже разрезанную плоть. Третья бросилась к её ногам.

Ева попыталась рвануться. Сорвать их с себя силой. Но её силы были на исходе. Мышцы, пронзённые болью и пронизанные усталостью, не слушались. Она замерла, зажатая в тисках из хитина и когтей, её катана беспомошно опустилась. Она увидела перед собой слепую, щёлкающую пасть четвёртой твари, уже занёсшейся для решающего удара в её горло. Всё. Это конец. Она не успеет. Не успеет даже крикнуть. «Прости, Адам. Простите все…»

И в этот миг, за долю секунды до того, как когти и зубы должны были разорвать её на части, всё замерло.

Рёв реки, оглушительный, всезаполняющий, оборвался. Не стих, не затих — оборвался, как обрезанная нить. Воцарилась абсолютная, звенящая тишина, такая густая, что в ушах зашумело от её давления.

Визг тварей смолк. Все их щелчки, скрежеты, хрипы — испарились. Даже звук их дыхания, сотен грудей, поднимавшихся и опускавшихся, исчез.

Твари, вцепившиеся в неё, застыли. Их лапы, готовые разорвать, их пасти, готовые сомкнуться, остановились в сантиметре от её кожи. Они не двигались. Они даже, казалось, не дышали.

Ева, оглушённая этой немой катастрофой, медленно, преодолевая оцепенение, перевела взгляд. Она увидела, как все твари вокруг, все сотни их, замерли в неестественных, прерванных позах. Одни — перед прыжком, другие — в рывке, третьи — просто стоя, их морды были повёрнуты куда-то в сторону, туда, где лежал Финн.

Они медленно, очень медленно, словно против своей воли, начали отползать. Не разворачиваясь, не убегая — именно отползать. Пятиться назад, убирая когти, закрывая пасти. Их движения были скованными, механическими, будто они боролись с невидимым, всесокрушающим притяжением, исходившим от того места.

Ева почувствовала, как лапы, вцепившиеся в неё, ослабевают, а затем и вовсе разжимаются. Твари, державшие её, отвалились и присоединились к общему, безмолвному, ползучему отступлению.

Силы окончательно покинули её. Она не упала — она рухнула. Колени подломились, и она осела на мокрый, залитый кровью камень, едва удерживаясь на локте. Всё её тело было одной сплошной, пульсирующей раной. Сознание начало уплывать, темнота звала на краю зрения. Но прежде чем погрузиться в неё, она подняла голову. Её взгляд, затуманенный болью и потерей крови, нашёл его.

Финн.

Он стоял. На ногах. Спиной к ней. Его спина… она была исполосована тремя глубокими, зияющими ранами, из которых всё ещё сочилась кровь, смешиваясь с чем-то тёмным и сияющим. Но он стоял прямо. Не шатаясь.

В его правой руке он держал свою катану. Лезвие горело. Не отражённым светом, не пламенем в привычном смысле. Оно было окутано плотным, пульсирующим коконом синего сияния, что рождалось в его глазах. Это сияние лилось по стали, как жидкая молния, искрилось и переливалось, отбрасывая на стены и отступающих тварей призрачные, танцующие тени. Воздух вокруг клинка дрожал, искажаясь от жара невыносимой концентрации силы.

Он смотрел на отступающих тварей всем своим существом, всей той чудовищной, вселенской силой, что пробудилась в нём. И твари чувствовали этот взгляд.

И тогда, на самом краю падения в небытие, Ева увидела его лицо, обрамлённое этим адским сиянием. И мысль, древняя, стёртая временем, как надпись на ветхом пергаменте, проскользнула в её угасающем сознании: «Разве… это уже не происходило когда-то давно?»

Мысль была настолько отдалённой, такой призрачной, что она не успела даже ухватиться за неё. Тьма нахлынула, смывая боль, ужас, само воспоминание о вопросе. Последнее, что она почувствовала, прежде чем погрузиться в забвение, был не холод камня, а странное, тихое тепло, исходящее от той синей звезды, что горела прямо перед ней.

***

Рассвет над горной долиной был делом небыстрым и величественным. Сначала восточные склоны вершин загорались розовым золотом, словно раскалённые добела угли. Затем свет, неспешный и властный, начинал сползать вниз, сантиметр за сантиметром отвоевывая у ночи покрытые росой луга, серебристые ленты рек, тёмные пятна лесов. Воздух был кристально чист, прохладен и напоён ароматами хвои, цветущего горного луга и влажной земли.

На одной из таких лужаек, что раскинулась у самого подножия исполинской, покрытой вечными снегами горы, кипела жизнь. Тысячи эльфов, двухметровых и прекрасных, движущихся с грацией высокой травы на ветру. Одни, сгорбившись, обрабатывали грядки с невиданными растениями, чьи листья переливались всеми цветами радуги. Другие, облачённые в простые светлые одежды, собирали с низкорослых деревьев хрустальные, прозрачные плоды, складывая их в плетёные корзины. Третьи ухаживали за странными, похожими на оленей, но более изящными животными с шерстью цвета тумана. Всё это было пронизано чувством глубокого, безмятежного покоя и гармонии. Они строили свой мир. С нуля.

На краю этой лужайки, на специально расчищенном и утрамбованном участке, Ева отрабатывала удары.

Она была одна. Её мир сузился до трёх деревянных манекенов, грубо сколоченных из светлого дерева и расставленных в треугольник. На ней не было доспехов, лишь простое серое тренировочное кимоно, уже пропотевшее на спине и под мышками. Её волосы, серебряные и коротко остриженные, были влажными от усилий. В её руках был деревянный меч — точная копия катаны, но без заточки, тяжелее стального.

Она двигалась между манекенами с тихой, яростной сосредоточенностью. Её движения не были ещё тем идеальным, беззвучным убийством, что она продемонстрирует эоны лет спустя. Они были резче, угловатее, в них сквозила нерастраченная, юношеская энергия и жгучее желание быть безупречной. Выпад вперёд — удар по «шее» первого манекена. Резкий разворот на пятке — горизонтальный взмах, «ранящий» бок второго. Низкое приседание, уход от «атаки» третьего — и молниеносный тычок в «живот». Дерево глухо стучало о дерево. Она дышала ровно, но часто, капельки пота летели с её челки.

Она повторяла связку. Снова и снова. С каждым разом стараясь сделать её чуть быстрее, чуть точнее, чуть эффективнее. На её лице, лишённом ещё той мраморной бесстрастности, было написано чистое, неподдельное упрямство.

И вот, после очередного, особенно резкого цикла, когда деревянный меч с громким щелчком отрубил «голову» одному из манекенов, сзади раздался голос.

Спокойный. Добрый. Медленный, как течение глубокой реки. В нём не было ни одобрения, ни укора. Была лишь тихая, безмятежная констатация.

— Твои умения растут слишком быстро, Ева.

Ева замерла, не оборачиваясь, её плечи напряглись. Она знала этот голос.

— В скором времени ты станешь искуснее меня.

Она медленно опустила тренировочный меч и повернулась.

Он стоял перед ней, на фоне ослепительного, поднимающегося из-за гор рассвета. Силуэт Его, высокий и величавый, был чётко виден, но лицо тонуло в контровом свете, превращаясь в тёмный, нечитаемый овал, обрамленный сиянием. Он был источником этого света и его частью одновременно. От Него исходило ощущение... начала. Истины. Непреложного закона бытия.

Он смотрел на неё — она чувствовала этот взгляд, тяжёлый и всепонимающий, даже не видя Его глаз.

— И не смей радоваться, Ева, — произнёс Он, и Его голос стал чуть тише, добрее, словно Он говорил больше сам с собой, чем с ней. — Это... неправильно. Когда твои создания превосходят тебя в чём-либо...

Он запнулся. Силуэт Его головы слегка повернулся, взгляд упёрся куда-то вдаль, поверх её головы, в сияющие, недостижимые вершины.

— ...особенно когда ты — Смерть.