Одинокое послевкусие

Финн отошёл на соседнюю улицу, подальше от камер, от света, от чужих, равнодушных глаз. Здесь, между двумя облезлыми пятиэтажками, где фонари давно перегорели, а их никто не спешил менять, было тихо и сумрачно. Он остановился у грязной, заваленной окурками стены, скинул рюкзак с плеча и прислонил его к колену.

Пальцы, ещё хранившие остаточную дрожь адреналина, расстегнули центральный карман — тот, где лежала разная мелочь. Ключи, которые ничего не открывали. Сломанная зажигалка, которую он носил с собой для какой-то непонятной, ритуальной привычки. И телефон.

Он вытащил его, и экран тускло засветился в вечерних сумерках. Стекло было разбито — глубокая, извилистая трещина начиналась у верхнего динамика и уходила вниз, до самой середины экрана, рассекая его на две неровные половины. Осколки держались на честном слове, и Финн давно перестал замечать этот дефект, как перестают замечать хроническую боль. К удивлению, сенсор работал. Не идеально, не везде, но нажимал он туда, куда нужно было нажать.

Он перевернул телефон. Задняя крышка вздыбилась — аккумулятор, распухший от времени и перепадов температуры, давно перестал быть плоским. Щель между корпусом и крышкой зияла чёрной, неприглядной полостью, куда набивалась грязь, пыль, мелкие крошки. Он никогда не чистил это место. Бесполезно. Даже под стёклами камер, на задней панели, виднелись тёмные разводы и мусор — Финн даже не пытался делать снимки.

И всё же телефон работал. Практически никогда не зависал, не выключался в самый неподходящий момент, не заставлял ждать. Он был единственной постоянной вещью в жизни Финна, единственным, что не ломалось окончательно, несмотря на все побои, падения и небрежное обращение. Телефон был прямым отражением Финна.

Финн нажал на кнопку, разблокировал экран. Крупные, белые цифры времени высветились на тёмном фоне. 15:47.

Он убрал телефон обратно в карман, застегнул молнию, вскинул рюкзак на плечо. Нужно было торопиться. У него было не так много времени, чтобы успеть до темноты.

***

Он петлял по лабиринтам пятиэтажек. Дома здесь были старыми, обветшалыми, с облупившейся краской на фасадах и треснувшими стёклами в подъездах. По всей логике, их давно пора было снести — аварийное состояние, прогнившие перекрытия, плесень в подвалах. Но городские власти тянули. Получать деньги с аренды было гораздо проще и выгоднее, чем строить новые здания, прокладывать коммуникации, проводить электричество, интернет, водопровод, а потом ещё платить за рекламу, чтобы продать эти квартиры.

Откуда Финн это знал? Он как раз и бежал к той, кто ему это рассказала. К той, кто объясняла ему этот мир — не школьными, казёнными фразами из учебников, а живыми, простыми словами, которые он слушал и внимал.

Он ускорил шаг, почти переходя на бег, когда дома расступились, выпуская его к окраине города. Здесь, на границе жилых кварталов и пустыря, стояли такие же пятиэтажки — серые, мрачные, с выбитыми окнами в подъездах. Их тоже не спешили сносить. Лишь когда дом становился аварийно опасным — когда рушились лестничные пролёты или обваливались балконы — его ставили в очередь под снос. Но очередь двигалась медленно. Очень медленно.

Финн свернул между двумя такими зданиями, прошёл через пролом в ржавой сетке ограждения и оказался на равнине.

Пустырь простирался до самого горизонта, поросший жухлой, выгоревшей травой и редкими, кривыми кустами. Вдали чернела полоса леса, а над ним — багровое, вечно больное небо.

Он поднялся на небольшой холм — самое высокое место на этой равнине, откуда открывался вид на весь пустырь и на далёкие огни города, которые только начинали зажигаться в наступающих сумерках. Здесь, на вершине, стояла старая, покосившаяся скамейка — единственное напоминание о том, что когда-то здесь пытались сделать парк.

Финн сбросил рюкзак на землю, присел на корточки. Расстегнул молнию, вытащил украденное — бутылку вина, пачку котлет «Кордон блю». Он разложил это на скамейке, стараясь придать хоть какой-то порядок, хоть какую-то видимость сервировки. Бутылку поставил в центр, котлеты — рядом.

Всё. Теперь оставалось только ждать.

Финн сел на траву, прислонившись спиной к холодной металлической ножке скамейки. Взгляд его был устремлён в сторону города, туда, откуда она должна была прийти. Он всматривался в темнеющую полосу домов, в редкие огни окон, в силуэты прохожих, которые иногда появлялись на фоне заката.

Он прислушивался. Вслушивался в шум ветра, в шелест травы, в далёкие звуки машин. В надежде услышать её шаги — лёгкие, быстрые, уверенные. Она всегда ходила так, будто знала, куда и зачем идёт.

Он принюхивался. Пыль, сухая трава, бензиновый смог с дороги — всё это забивало нос, но он пытался уловить тот единственный, знакомый запах. Лаванда и сирень. Её духи.

Так Финн просидел первые десять минут. Он то и дело доставал телефон, сверяясь со временем, будто это могло ускорить её приход. Экран вспыхивал в сумерках, освещая его напряжённое, бледное лицо, и снова гас.

Потом прошло ещё десять минут. И ещё. И ещё.

Он перестал смотреть на время. Он просто сидел, вцепившись пальцами в траву, и ждал. В груди разрасталась тревога — липкая, холодная, знакомая. Та самая тревога, которая приходила всегда, когда он позволял себе надеяться.

«Она придёт,» — думал он, сжимая зубы. — «Она другая. Она не такая, как все. Она не бросит.»

Он повторял это снова и снова, как молитву, как заклинание, которое должно было защитить его от неизбежного.

Но время шло. Час. Два. Три.

Финн перестал оглядываться. Он просто сидел, уставившись в одну точку на горизонте, где багровая полоса заката уже почти погасла, уступив место густой, чернильной темноте. В городе зажглись все фонари, и оттуда, с холма, это напоминало россыпь холодных, равнодушных звёзд.

Она не пришла.

Она… так и не пришла…

Финн просидел на холме чуть больше пяти часов. Он давно упустил момент, когда нужно было возвращаться домой. Да и какая разница? Дома его всё равно никто не ждал.

Он вскрыл бутылку вина — выдернул пробку зубами, потому что штопора у него не было. Сделал первый глоток. Жидкость оказалась сладкой, с горьковатым послевкусием, и она обожгла горло, но Финну понравилось. Понравилось это тепло, которое разлилось по груди, этот лёгкий, дурманящий туман в голове, который на время притупил боль.

Он пил не торопясь, маленькими глотками, растягивая удовольствие. Или растягивая ожидание. Он уже не знал.

Котлеты он тоже вскрыл. Съел свою порцию. Потом, подумав, съел и её. Жевал механически, почти не чувствуя вкуса, запивая вином.

Когда бутылка опустела, Финн долго смотрел на тёмное стекло в слабом свете далёких фонарей. Потом поднялся на ноги. Ноги были ватными, голова кружилась, но он устоял.

Он собрал остатки — пустую бутылку, пустые пачки из-под котлет.

— Всё-таки и ты меня бросила, — сказал он в пустоту. Голос был тихим, хриплым, почти беззвучным. Ветер унёс его прочь, растворил в шуме ночного города.

Финн сделал последний глоток — из пустой бутылки. Потом развернулся и пошёл домой.

Его шаги были нетвёрдыми, но упрямыми. Рюкзак, опустевший и лёгкий, хлопал по спине. В кармане молчал телефон, который он так и не проверил. Не было смысла.

Он шёл через тёмный пустырь, через пролом в заборе, между серыми, пустыми пятиэтажками. Финн шел домой.