Тьма и два солнца
«Чёрт… как больно.»
Мысль пробилась сквозь белую пелену агонии, тупая и простая, как удар камнем. Боль была вселенной. Она заполнила каждый уголок его сознания, вытеснила всё: страх, ярость, даже инстинкт выживания. Она пульсировала в такт ударам сердца — три линии огня на спине, где плоть была разорвана, а рёбра обнажены ледяному воздуху пещеры. Каждый вдох давался с хрустом и резью, будто внутри грудной клетки торчали битые стёкла.
Его лицо было прижато к мокрому, скользкому камню. Он видел мир под странным углом: крошечный фрагмент пола, усеянный осколками, тёмными брызгами не то воды, не то крови, и чьи-то ноги. Ноги Лириэль, мелькающие рядом, когда она металась между ним и своим рюкзаком. Он слышал её прерывистое дыхание, сдавленные всхлипы, бормотание: «Держись, держись, пожалуйста…» Её пальцы, холодные и липкие от его же крови, давили на его раны, пытаясь заткнуть неиссякаемый поток. Боль от этого давления была настолько чудовищной, что он не мог даже закричать. Только беззвучно открывал рот, вдыхая запах собственной плоти и влажного камня.
А над ним, вокруг него — ад.
Звуки доносились искажёнными, словно сквозь толщу воды. Лязг стали о хитин — быстрый, частый, как барабанная дробь. Это была Ева. Её удары уже не были такими чистыми, как раньше. Между звонкими, смертоносными ударами теперь вкраплялись другие звуки — глухой стук, скрежет, короткое, сдавленное хрипение. Пропущенные удары. Её плащ хлопал по воздуху с непривычной резкостью, её шаги, всегда бесшумные, теперь отдавались тяжёлыми, скользящими шорохами по кровавой каше на полу.
«Не спорь!» — рык Евы, разорвавший грохот, пробился сквозь боль. Финн почувствовал, как по его лицу пробежала дрожь, от леденящего ужаса, который был сильнее физической боли. «Ваши жизни… крайне важны…» Он услышал это. Сквозь звон в ушах, сквозь рёв реки. Она собиралась отдать жизнь. За них.
Он попытался повернуть голову, чтобы увидеть её. Шея скрипела, мышцы свела судорога. Он увидел мельком. Ева уже не парила, не скользила. Она стояла, как скала, посередине кровавого месива, но скала эта была изранена. Её плащ висел клочьями. На бледной коже рук, шеи, бёдер лелели свежие порезы и глубокие царапины. Из одного пореза на плече, там, где застрял и был сломан осколок хитина, сочилась, сияющая синева, но теперь её было мало, она была тусклой, как угасающий светлячок. Лицо Евы, освещённое отблесками её же эссенции и мерцанием светлячков под потолком, было искажено сверхчеловеческим усилием. Её глаза, изумрудные озёра, горели холодным, отчаянным огнём. Она рубила, парировала, отступала на сантиметр, и тут же на неё накатывала новая волна из когтей и слепых морд.
Лириэль снова прижала к его спине новый комок трав. Он почувствовал лишь слабый холодок, а затем — новую волну боли. «Ему всё хуже!» — крикнула она, и её голос сорвался на визг. «Он… он умирает!»
Эти слова. Говорили о неизбежности. Они ударили по Еве сильнее любого когтя. Финн увидел, как её спина на миг выпрямилась, как будто её ударили током. И затем… она изменилась. Её движения стали не просто быстрыми, а бешеными, самоубийственными. Она перестала парировать. Она только атаковала. Каждый её взмах теперь был направлен на уничтожение, без оглядки на защиту. Коготь рассек ей бедро — она даже не дрогнула, просто разрубила тварь пополам. Другая вцепилась ей в предплечье, в самое перевязанное место — Ева рванула рукой на себя, вырвав кусок плоти твари вместе с её челюстью, и тут же, окровавленной рукой, всадила клинок в глазницу следующей. Она истекала. Синим и алым. Но она стояла. Она создавала пространство. Ценой своей плоти.
Финн смотрел на это, и в его угасающем сознании вспыхивали обрывки мыслей.
«Бесполезный.»
«Привели тебя сюда, чтобы ты помог.»
«А ты… как мешок с костями.»
«Она дерётся за тебя. За твою никчёмную жизнь.»
«Она умрёт. Из-за тебя.»
«Лириэль… её глаза… такой страх…»
Его дыхание стало тише. Поверхностным. Боль отступала, сменяясь странным, ледяным онемением, которое ползло от кончиков пальцев к груди. Это было хуже. Хуже боли. Это было забвение.
Он закрыл глаза, но это не помогло. Его шестое чувство, та самая связь с эссенцией, ещё работала, как повреждённый радиоприёмник. Он чувствовал их. Два огонька. Рядом. Один — яркий, но неровный, пульсирующий, как пламя на ветру, иссякающее с каждой секундой. Это была Ева. Другой — слабый, дрожащий, полный страха и отчаяния, но цепляющийся за жизнь с упрямой силой ростка под камнем. Лириэль.
И свой собственный… тусклый, едва тлеющий уголёк, который вот-вот погаснет.
Он чувствовал и другое.Тьму. Давящую, живую, голодную тьму из сотен слепых огоньков, что сжимались вокруг них кольцом. Они умрут. Все трое. Здесь, на этом мокром камне, в кромешной тьме. Его миссия, их надежды, «Ладонь Корней» — всё рассыплется в прах. Из-за него. Из-за его слабости.
«Нет…»
Мысль вспыхнула где-то глубже. В самой сердцевине того холодного онемения. Она была крошечной, но твёрдой, как алмаз.
«Я… Не сейчас…»
Стекло хрустнуло у него в груди. Он попытался вдохнуть глубже. Воздух обжёг лёгкие, но он втянул его.
«Они не должны погибнуть из-за моей слабости…»
Картина вспыхнула перед внутренним взором. Не эта пещера. Тёплый свет ядра Древа. Лицо Адама, полное тихой веры. Сияющая улыбка Элвина, когда тот вручал ему клинок. Рука Лириэль, бережно опускающая росток в землю. Сотни эльфов, поднявшие ладони к груди. «Аллеум!»
«Соберись.»
Он открыл глаза. Мир был расплывчатым, затуманенным. Он увидел окровавленный обломок катаны Лириэль, валявшийся в сантиметре от его лица.
«Слабак.»
Он двинул рукой. Пальцы, одеревеневшие и не слушающиеся, поползли по мокрому камню. Коснулись деревянной рукояти собственной катаны.
«Вставай.»
Мускулы спины, разорванные, кричали на все лады. Он упёрся локтем в камень. Кость хрустнула. Боль вернулась, ярая, ослепляющая. Он зарычал, захлёбываясь собственной кровью, поднимающейся к горлу.
«Урод!»
Он оттолкнулся. Поднял вторую руку. Приподнял грудь от земли. Каждый сантиметр давался ценою новых разрывов, нового огня в жилах. Он видел, как перед его лицом прошлёпывают когти, едва не срезая ему голову. Ева отвела этот удар, получив новый — глубокую рану на талии. Синее сияние брызнуло фонтаном.
«Ну же!»
Он встал на колени. Тело дрожало, как в лихорадке. Взгляд его, мутный, полный слёз от боли, устремился в центр хаоса, на фигуру Евы. Она била, таранила, рвала — отчаянно, без искусства, просто пытаясь отбросить, отсрочить неизбежное. Её огонёк плясал в его восприятии, готовый вот-вот сорваться в небытие.
И тогда гнев пришёл. Не ярость. Не отчаяние. Глухой, всесокрушающий, первозданный ГНЕВ. Не на тварей. Не на пещеру. На себя. На свою беспомощность. На эту слабость, что обрекала на смерть тех, кто стал ему семьёй. Этот гнев был холоднее льда и горячее ядра звезды. Он сжёг остатки боли, остатки страха.
«НЕТ!» — крик вырвался из его пересохшего горла, но звук был странным, приглушённым, будто его поглотило что-то.
И поглотило.
Тьма пришла изнутри.
Сначала погасли его глаза. Не закрылись. Потухли. Радужка, белок, зрачок — всё слилось в абсолютную, бездонную черноту, как два отверстия в саму пустоту космоса. В этой черноте не было отражения, не было света.
Лириэль, увидев это, замерла с комком окровавленных трав в руках. Её собственный крик застрял в горле. «Ева… его глаза…»
Ева, отбивая очередной удар, метнула взгляд. И увидела.
И в этой абсолютной тьме, в глубине каждого глаза, начало рождаться сияние.
Сначала — одна точка. Крошечная, но невероятно плотная, как сжатая до предела вселенная. Она вспыхнула синим цветом, которого нет в природе — цветом ядра молодой звезды, цветом чистой, необузданной силы. Затем вокруг неё, в чёрной пустоте глаз, стали проступать другие огни. Мириады. Миллиарды. Крошечные искорки, складывающиеся в спирали, в туманности, в целые галактики, кружащие вокруг центрального светила. Это была вселенная, развернувшаяся внутри него. Хаос творения, бесконечность возможностей, упакованная в две точки на лице умирающего мальчика.
В центре каждой этой космической бури, в сердцевине спиралей туманностей, горели те самые два синих ядра. Два солнца. Они пульсировали в такт чему-то древнему и непостижимому. От них исходила тихая, вселенская мощь, вибрация, от которой дрогнул камень под ногами и на миг затих рёв реки.
Финн медленно, преодолевая немыслимую тяжесть, поднял голову. Его лицо, искажённое болью и грязью, теперь было обрамлено этой жуткой, божественной красотой. Его глаза-галактики обвели пространство, увидели всё: каждую тварь, каждую каплю крови, каждый луч отчаяния в глазах Лириэль и ярости в глазах Евы.
Он больше не чувствовал боли в спине. Он чувствовал… всё. Всю гору. Всю реку. Каждую тварь в радиусе мили. Потоки эссенции, дикие и хаотичные, теперь текли через него, как через открытые шлюзы. Он не призывал их. Он БЫЛ ими.