Глава третья (эпизод 5)

—Эпизод от лица Куцудзавы—

«Не хочу больше видеть их лиц, жажду сбежать от своего прошлого, посему иду так быстро, что это больше напоминает спортивную ходьбу.»

Сэйк начинает отставать, и я отпускаю её руку, продолжая свой стремительный путь в одиночестве.

— Косэй, подожди!

— Сэйка! Куцу-кун!

Подруга бежит за мной, а следом за ней торопится и Хоригути-сан. Но не в силах остановиться, пока не достигаю здания вокзала. Лишь там замираю и оборачиваюсь. За мной бегут только они. Сираиси-куна и остальных нигде не видно. Наконец перевожу дух и пытаюсь успокоиться. Одновременно с этим сжимаю кулаки от ярости на самого себя.

«Прошел почти год, а я всё тот же — одно лишь упоминание о прошлом, один взгляд на старых знакомых превращают в жалкое подобие человека.»

— Косэй! — Сэйка нагоняет и крепко хватает за руку. В её глазах тревога, дыхание прерывистое...

— ... Простите, сорвался. — ... отчего меня захлестывает волна вины.

Мой разум лихорадочно пытается выстроить защиту, подобрать слова: «Всё в порядке, ничего не случилось».

«Не хочу её расстраивать. И больше всего на свете не хочу, чтобы она видела своего друга столь ничтожным.»

— Ничего... Всё хорошо. Пойдем на платформу?

«Настроение для прогулок окончательно испорчено... — смотрю на Хоригути-сан. — Ей ведь нужно ехать на запад, она выбралась сюда только ради нас. И вот чем всё закончилось.»

— Не бери в голову. Будешь моим должником. — она улыбается мне по-мужски открыто...

... и в очередной раз поражаюсь её доброте, которая ничуть не уступает доброте Сэйки-сан.

* * *

Распрощавшись с Хоригути-сан, спускаемся на платформу и заходим в зал ожидания. В этот праздничный полдень там, к счастью, никого нет.

Мы сидим в тишине. Прохладный воздух из кондиционера ласково касается вспотевшей шеи. Сэйка сидит рядом, тихонько сжимая мою руку. В сем замкнутом пространстве не слышно ни звука с улицы. Кажется, наконец-то прихожу в себя.

— Сэйка-сан, хочу, чтобы ты меня выслушала.

— Э?

— Давно хотел рассказать... но не хватало смелости.

«Я, как истинный трус, ждал какого-то знака. Но сегодня, когда этот случай произошел, осознал, что моё желание высказаться изменилось. Раньше думал, что хочу поделиться своей ношей из чувства долга, ведь она доверила мне свою семейную тайну. Мне казалось, что просто хочу облегчить душу. Но истина в ином. Сейчас просто хочу, чтобы Сэйка знала меня настоящего. Пусть мне до смерти стыдно показывать свои слабости, но в то же время нестерпимо жажду, чтобы приняла таким, какой я есть.»

Я смотрю на неё. В её взгляде — лишь нежность и забота. «Тебе не нужно заставлять себя» — говорят её глаза. Но принимаю решение покинуть эту уютную гавань безопасности.

— ...Это будет не самая веселая история. И всё же прошу тебя выслушать её до конца.

Сэйка-сан удивленно приоткрывает рот, а затем улыбается мне так же тепло и понимающе, как моя мама. Эта улыбка дарует мне покой, и начинаю свой рассказ.

* * *

Когда-то я учился в элитной школе с непрерывным циклом обучения{Школа с непрерывным циклом обучения (中高一貫校) — тип японских частных школ, где программа средней и старшей школы объединена, что позволяет избежать вступительных экзаменов в старшую школу.}. Она находилась в престижном районе, всего в десяти минутах ходьбы от вокзала Ёкотю-Хигаси. Блестящий преподавательский состав и высокий уровень образования делали это место крайне популярным среди поступающих.

Мне удалось пройти сквозь это игольное ушко и поступить. Мама была вне себя от счастья. Она уже строила планы на моё поступление в престижный государственный университет. Для меня же всё это было лишь способом оправдать её ожидания. В ту пору еще не задумывался о том, чтобы унаследовать семейную мастерскую, посему считал, что диплом хорошей школы лишним не будет.

Первые два года прошли спокойно. Поскольку это была школа для мальчиков, о романтике и речи не шло, но отсутствие девчонок создавало свою, особую атмосферу легкости, которая даже нравилась. Всё изменилось в середине третьего года, когда пришла пора школьного фестиваля.

— Куцудзава, говорят, твои предки деревом занимаются? — обратились ко мне ребята из компании местных сорвиголов. Оказывается, даже в элитных школах находятся такие типы.

— Д-да. — ответил я. Впервые оказался с ними в одном классе и втайне их побаивался.

— Слушай, на фестивале нам могут понадобиться инструменты, выручишь?

— Конечно. — вздохнул с облегчением, решив, что дело пустяковое. — Принесу из дома всё, что нужно.

Как же ошибался. Думал, они просят лишь инструменты, но на деле вышло так, что изготовление всех декораций и реквизита для спектакля легло на мои плечи...

В мужской школе фестиваль — это не праздник, а тяжкая повинность, ведь перед девчонками красоваться не нужно. В дружных классах всё, может, и по-другому, но мы-то были в выпускном классе средней школы. Впереди маячили важные экзамены, определяющие распределение по классам в старшей школе, а некоторые и вовсе собирались уходить в другие заведения. Все были по горло заняты учебой. Посему эти ребята и решили свалить всю грязную работу на кого-то другого. Чтобы не вызвать подозрений у учителей, сами взяли себе роли второго плана в спектакле — мол, мы тоже участвуем, руки заняты. На деле же, если мою нагрузку принять за сотню, их усилия едва дотягивали до половины. Они всё тонко рассчитали.

Конечно, были и те, кто хотел мне помочь. Тот же Мотида-кун, к примеру. Но его, как самого красивого, назначили на главную роль, и он был загружен не меньше моего, отчего отказался от его помощи.

Но мой отказ был истолкован превратно. Пошли слухи: «Мол, он говорит, что и сам справится, пусть корячится». Не стал изгоем, но в классе сложилось мнение, что я — нелюдимый ворчун, когда дело касается ремесла. К тому же качество моих работ было на голову выше того, что могли сделать остальные, что лишь усугубило ситуацию.

И вот тогда случайно узнал о существовании анонимного школьного форума. Лучше бы никогда его не находил... Но начал искать и нашел.

Я знал, что анонимные форумы — место опасное, но верил, что в нашей школе учатся люди достойные и благоразумные. В классе ощущаю едва уловимую отчужденность, словно нас разделяет тонкая прозрачная вуаль, посему мне нестерпимо хочется убедиться, что за этой пеленой не скрывается злоба, превосходящая всё видимое на поверхности. Я цеплялся за призрачную надежду.

Но реальность оказалась жестокой.

— «В нашем классе есть удобный плотник.»

— «И правда, выручает. Слышал, он даже от помощи отказывается? Ну даёт, Мастер с большой буквы!»

— «Серьёзно?! Ну и тип. Строит из себя профи на пустом месте, это же просто школьный фестиваль.»

— «Лол.»

От этих слов сердце забилось чаще, а дыхание перехватило. Остановиться бы мне тогда, но продолжал листать страницу, надеясь найти хоть один комментарий в свою защиту. Вместо этого натыкался лишь на новые издевки.

— «Это тот, что фигурки полководцев строгает?»

— «Ага. Он мне как-то подарил одну, так я её на «Меркари{Японский сервис частных объявлений.}» загнал за приличные деньги.»

— «Да ладно?! Я тоже хочу. Он их всем раздает?»

— «Слышал, через его двоюродного брата можно договориться...»

Тут замер. Силы оставили меня, не мог больше смотреть на экран. Слезы капали на коврик для мыши, руки дрожали, а перед глазами всё расплывалось. Моё искреннее желание дарить радость, мой творческий порыв — всё было растоптано.Я и сам пользуюсь этим сайтом, покупаю там недорогие материалы. Посему, формально, не имею права их судить.

— Но ведь... можно же понять, когда вещь сделана с душой... — голос мой дрожит, слезы вновь заливают стол.

«Но я обязан был знать правду, зашел на «Меркари» и начал искать. Нашел три объявления. В двух случаях был уверен — это мои работы. На фотографиях, под определенным углом, разглядел на подставках крошечные буквы «К.К.» — мои инициалы.

Следующие несколько часов стерлись из памяти. Я помню лишь, как впервые в жизни намеренно сломал то, что создавал своими руками. Сердце болело сильнее, чем разбитые в кровь кулаки.

На следующий день, превозмогая тошноту, заставил себя пойти в школу. Твердил себе, что обязан учиться, ведь отец в поте лица зарабатывает на моё образование. Скрепя зубами, вошел в класс.

Всё было как обычно. Никто и не догадывался, что я видел те записи. Но осознание того, что эти люди улыбаются мне в лицо, скрывая за маской радушия такую гнусную злобу, сводило с ума. Видел в каждой улыбке тень насмешки. Мне было страшно смотреть одноклассникам в глаза. Но должен был выяснить одну вещь. Продавец на том сайте... Одним из подозреваемых был Хаидзука.

Он был местным весельчаком, не входящим в элиту класса. Скорее, находился на побегушках у той компании сорвиголов, играя роль шута. У него было прозвище Сару из-за его внешности. И именно поэтому он когда-то попросил меня вырезать ему фигурку Тоётоми Хидэёси{Сару (猿) — в переводе с японского означает «обезьяна». Историческое прозвище Тоётоми Хидэёси}. Мы учились вместе в первом классе, тогда и сделал ему этот подарок. Та работа была ещё далека от совершенства, со множеством мелких огрехов, которые видел только я. И именно эти огрехи узнал на тех фото. На снимках не было видно подставки, потому наличие инициалов подтвердить не мог.

Я был уверен в его вине процентов на шестьдесят. Мои выводы могли быть субъективными, ведь и другой новичок мог допустить подобные ошибки. К тому же не помнил точно, дарил ли Хидэёси кому-то ещё. Это моя дурная привычка — как только вещь подарена и человек рад, тут же забываю об этом, переключаясь на новое творение.

Посему решил спросить его напрямую. Мы были в неплохих отношениях, он казался мне вполне безобидным на фоне остальных. Дождался, пока он пойдет в туалет перед уроком, и нагнал его в коридоре.

— Хаидзука.

— Мм? Куцудзава? Что такое?

— Послушай, вчера приводил в порядок инструменты для изготовления декораций и вдруг кое-что вспомнил... Помнишь, на первом курсе подарил тебе деревянную статуэтку?

Пристально, не сводя глаз, наблюдаю за выражением лица Хайдзуки. Тот едва заметно отводит взор к окну, стараясь не встречаться со мной взглядом.

— Хм... Как же оно... было-то? Кажется, тогда сразу несколько человек что-то получили, вот и я, поддавшись общему настроению, ляпнул, мол, и мне дай. — чувствуется, как он тщательно взвешивает каждое слово, словно боится совершить роковую оплошность и выдать себя. — Ты что, хочешь, чтобы я её вернул?

— А, нет, дело вовсе не в этом. Просто решил разобраться, кому и что дарил, только-то и всего. — голос мой предательски дрожит, и начинаю бормотать нечто невнятное.

Лишь позже ко мне приходит осознание: потребовать возврата вещи в тот момент было бы самым верным решением. Однако тогда всё моё существо противится подобному: мне кажется немыслимым и постыдным просить назад то, что когда-то было отдано от чистого сердца.

— Вот как? Ну, поищу на досуге. Сейчас немного занят, понимаешь. — бросив эту короткую фразу, Хаидзука поспешно удаляется в сторону туалета.

Возможно, это лишь плод моего воображения, но его манера общения казалась куда более холодной, нежели обычно. Люди вроде него, умеющие искусно лавировать в школьном коллективе, невероятно чутки к любым переменам в отношениях, потому моё нынешнее шаткое положение в классе наверняка играет здесь не последнюю роль.

Тот факт, что он на мгновение отвёл глаза и так старательно подбирал слова... Неужели это из-за укоров совести после перепродажи моего подарка?

Впрочем, всё это — лишь мои домыслы, не подкреплённые ни единой уликой. К тому же я прекрасно понимал: с моим косноязычием вытянуть из него признание было практически невозможно. Словно истинный паяц, он мастерски умеет скрывать свою истинную личину.

В этот миг меня пронзает внезапное чувство, будто пол под ногами с грохотом рушится в бездну. Мысль о том, что друзья по классу могли меня предать, отравляет разум. Но даже если это не так, само осознание того, что подарок, в который вложил всю душу, неизвестно где находится, причиняет нестерпимую боль. Что же тогда значили эти три года, проведённые в стенах данной школы? Или же, в конечном счёте, я один считал их друзьями? Быть может, всё то, что так бережно выстраивал три года, с самого начала являлось лишь призрачным миражом.

— Куцудзава, урок сейчас начнётся, ты чего застыл? — учитель, пришедший на следующее занятие, с явным недоумением взирает на меня, неподвижно стоящего посреди коридора.

Я оборачиваюсь и смотрю на класс: теперь это место кажется мне совершенно чужим и незнакомым. В груди крепнет уверенность, что здесь мне больше нет места. В памяти всплывают лица одноклассников, и мучительно размышляю, кому из них ещё можно доверять, сколько людей осталось чисты перед совестью, кто именно поливал меня грязью в сети и кто же из них решился на перепродажу моих трудов.

«Неужели это действительно Хаидзука?»

Внезапное озарение заставляет вздрогнуть. Даже если Хаидзука виновен, остаются ещё двое. Из трёх случаев перепродажи два точно касаются моих работ. Однако в обоих случаях были фигурки Нобунаги, а их дарил столь многим, что сузить круг подозреваемых не представляется возможным. Верчу головой из стороны в сторону, словно пытаясь отыскать незримого призрака в пустом пространстве, охваченный иллюзией, будто вся школа кишит притаившимися врагами.

— К-Куцудзава? Парень, да на тебе лица нет, ты бледный как полотно! — и сам прекрасно это осознаю, даже без чужих слов. Не в силах больше сдерживать подступающую тошноту, со всех ног бросаюсь в туалет. Учитель, обеспокоенный моим состоянием, спешит следом и, сочувственно поглаживая по спине, произносит. — Иди-ка ты сегодня домой. Я сам всё улажу и предупрежу кого надо.

Послушавшись его совета, покидаю школу в тот же день... и с тех пор больше никогда не переступаю её порог.

* * *

— ... После этого мне оставалось лишь довести до ума незаконченные декорации — то было уже вопросом принципа — а затем попросить отца доставить их по назначению... — удивительно, но как только начинаю свой рассказ, слова льются сами собой, сплетаясь в единую нить, и, сам того не замечая, выкладываю почти всё, что таилось на душе. — Стояла осень третьего года обучения, и готовиться к экзаменам в другую школу было непросто, но у меня не оставалось ни капли душевных сил, чтобы продолжать ходить туда. Ведь большинство учеников переходят в старшие классы автоматически, по «системе эскалатора». — в старшей школе меня ждали бы те же самые лица, и вынести подобное я был просто не в состоянии. — Вот, пожалуй, и всё... Это всё, что тогда произошло.

«О случае с Мэгуру предпочитаю умолчать, желая сохранить его доброе имя, как и планировал с самого начала.»

Испускаю тяжёлый, глубокий вздох. Всё то время, пока говорил, не решался взглянуть на Мидзогути-сан, уставившись в пустоту перед собой в сторону путей, ибо боялся расплакаться и не хотел, чтобы она видела моё жалкое лицо. Но, к моему собственному удивлению, в душе воцаряется странное спокойствие. Хотя, скорее всего, это вовсе не тот штиль, что наступает, когда время смывает печаль, а состояние, подобное глубокой заморозке, когда лёд сковывает рану вместе с живой плотью.

— Это что ещё такое?!

— Э-э-э?

Наконец поворачиваюсь к Хосике-сан и вижу на её лице выражение ярости, во много раз превосходящее ту бурю, что она обрушила на Миясаку.

— Ты! — пальцем указывает в мою сторону. — Иди домой один!

— Чего? Постой! Куда это ты рванула?

— А то не ясно! — Мидзогути-сан рывком набрасывает сумку на плечо и решительно направляется к дверям зала ожидания. — Иду в ту паршивую школу, чтобы высказать им всё, что я о них думаю!

«Что-о-о?!»

— Постой! Прошу, подожди!

Хватаю её за руку, пытаясь остановить этот стихийный порыв. Втиснувшись в полуоткрытую дверь, в отчаянии обхватываю её сзади, удерживая на месте.

— Пусти! Не смей останавливать! И вообще, ты тоже пойдёшь со мной! С какой стати решил смириться и молча лить слёзы?!

— Но ведь!..

«Да как она не понимает! У нас нет ни единого доказательства. Вина Хаидзуки так и осталась под вопросом. В итоге так и не узнал, пылится ли Хидэёси у него дома или нет. Или она хочет сказать, что я должен был оставаться в том классе и терпеть всё это, пока правда не выплывет наружу? Мидзогути-сан сильная, она бы наверняка смогла, но я!..»

— Да пусти же ты меня!

Она продолжает кричать на всю станцию, с невероятной силой продвигаясь вперёд. Буквально волочась за ней, оказываюсь снаружи зала ожидания. И там нас уже поджидают...

— Молодые люди? Мы бы хотели с вами переговорить, пройдемте.

Перед нами стоят двое сотрудников станции с крайне напряжёнными и серьёзными лицами.

Картина и впрямь со стороны выглядит неоднозначно: парень средь бела дня обхватил сзади девушку, которая вопит на весь перрон «Пусти!». Разумеется, железнодорожники не могли проигнорировать подобное зрелище.

В конечном итоге, благодаря отчаянным объяснениям подруги, подозрения в домогательстве сняли, однако нам довольно прозрачно намекнули, что семейные дрязги лучше оставлять за порогом дома. Они совершенно правы, посему мы, сгорая от стыда, забиваемся в самый край платформы и, дождавшись ближайшего поезда, заскакиваем внутрь, словно спасаясь бегством.

— И всё же, как же меня это бесит. — разумеется, её гнев направлен вовсе не на работников станции. — Неужели нельзя их как-то вычислить? Просто места себе не найду, пока не обрушу на них всю свою ярость.

Речь идёт о моих бывших одноклассниках. Пусть её первоначальный пыл, подобный летящей пуле, немного угас, угли гнева всё ещё тлеют в её груди.

— Это невозможно... Видимо, учителя всё же прознали про ту доску объявлений, и теперь она удалена.

Поступив в старшую школу, один-единственный раз поддался искушению и проверил, существует ли она ещё, но результат оказался именно таким, как только что описал.

Я невольно улыбаюсь. Оттого что Мидзогути-сан злится из-за этой несправедливости даже сильнее, чем сам, на душе становится легче, и чувствую себя по-настоящему спасённым.

— Спасибо вам. Искренне рад, что решился рассказать об этом.

— Косэй...

— К тому же теперь со мной действительно всё в порядке. Ведь в этот раз у меня появился настоящий, самый лучший друг. — несмотря на то что мы в поезде, мы продолжаем крепко держаться за руки. Я слегка сжимаю её ладонь в своей. — Когда-то сама суть понятия «дружба» была для меня разрушена, но именно ты, Сэйка-сан, помогла мне исцелиться.

«После того инцидента перестал понимать людей, которые, погуляв вместе пару-тройку раз, с лёгкостью называют друг друга друзьями. А ведь когда-то и сам относился к этому так же беспечно.»

— ... Не стоит говорить о спасении, я ведь не сделала ничего такого уж великого.

— Это не так. Ты приняля меня — друга, чья ноша куда тяжелее, чем у обычных людей. И приняла с радостью, хоть и заставил тебя так долго ждать.

«Насколько важным это стало для моего исцеления — не передать никакими словами, потому мне становится мало просто держаться за руки, и я слегка прислоняюсь к ней. Наши плечи соприкасаются на сиденье вагона. Чувствуя тепло её тела и мерное покачивание поезда, я возвращаюсь в Савамигаву.»

По пути к дому мы болтаем о всяких пустяках: делимся новыми впечатлениями о работах с конкурса, гадаем, как загладить вину перед Хоригути-сан, и сетуем на то, что так и не поели пудинга. Повседневность плавно поглощает вместе со всеми замороженными ранами.

«Пусть так и будет. Всё это уже не имеет значения, верно? Смогу это преодолеть, ведь бок о бок со мной Мидзогути. Нет никакой нужды заставлять её волноваться ещё сильнее или выставлять свой позор напоказ, пытаясь 'разморозить' прошлое.»

Вскоре мы доходим до поворота к мастерской. В этот миг где-то вдалеке раздаётся раскатистый гул грома.

— Плохо дело, кажется, сейчас ливанёт.

С западной стороны нас стремительно нагоняют дождевые тучи, готовые вот-вот разразиться слезами.

—Конец эпизода от лица Куцудзавы—