Глава 11.0

Путь домой в карете семьи Ловелл напоминал погребальное шествие. Пространство внутри экипажа казалось сжатым до размеров клетки. Воздух был пропитан запахом валерианы, которую нервно попивал отец, и тяжелым ароматом гнева, исходящим от Вильяма. Единственным утешением для Эвы было то, что Люси ехала в другой карете — Вильям, ссылаясь на «хрупкое здоровье» жены, настоял, чтобы ей было просторно.

Эва сидела, прижавшись к холодному окну. В её голове всё еще звучал низкий голос Императора, а на плечах, казалось, до сих пор лежал груз его тяжелых ладоней. Но реальность ворвалась в её мысли грубым, скрипучим голосом брата.

— Ты довольна, Эванжелина? — Вильям произнес это так тихо, что звук был похож на змеиное шипение.

Эва не сразу поняла, что обращаются к ней. Она медленно повернула голову, её взгляд был расфокусированным. — Что?

— Я спрашиваю: ты довольна собой? — Вильям подался вперед, его лицо, искаженное гримасой отвращения, оказалось в опасной близости от неё. — Тебе доставляет удовольствие выставлять наш род в таком дурном свете? Превращать наше имя в посмешище для всего двора?

Эва посмотрела в его глаза. В них было столько чистой, неразбавленной ненависти ни за что, что ей стало физически душно. Даже ледяной взор Кровавого Императора не ранил так сильно, как это презрение от человека, который когда-то учил её ездить верхом и обещал защищать от всех бед.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, Вильям, — тихо отозвалась она, стараясь сохранить остатки достоинства.

— Дурой не притворяйся! — Вильям сорвался на крик. — Решила позлить нас? Решила устроить этот цирк перед Его Величеством, чтобы запятнать репутацию отца? Ты хоть понимаешь, что завтра весь город будет обсуждать твою дерзость? Ты подставила нас под удар!

Внутри Эвы что-то начало закипать. Это была не обида, это была жгучая, первобытная ярость человека, которого загнали в угол. — Серьезно? — её голос задрожал от напряжения. — Репутация рода? Тебя волнует только это? Вам всем плевать на то, КУДА я переезжаю завтра? Вы хоть понимаете, что я иду в руки к человеку, которого боится весь мир?

Она перевела взгляд на отца. Граф Тим Ловелл сидел, откинувшись на подушки, и смотрел в пустоту. Он методично закрывал уши маленькому Джеймсу, словно это могло оградить мальчика от разрушения их семьи, но сам не проронил ни слова в защиту дочери.

— Да плевать нам! — Вильям окончательно потерял контроль, его голос гремел в тесном пространстве кареты. — Плевать, куда ты отправишься, лишь бы ты перестала позорить нас своим существованием!

— А мне плевать на этот род! — Эва сорвалась, вскакивая со своего места, насколько позволяло пространство. — На эту фамилию и на этот дом, в котором я стала чужой!

Хлесткий удар.

Пощечина была такой силы, что голова Эвы дернулась в сторону, а в глазах на мгновение потемнело. Щеку обожгло невыносимым жаром. В карете воцарилась гробовая тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием Вильяма.

— Не смей... — прорычал он, указывая на неё дрожащим пальцем. — Не смей повышать тон в присутствии отца. Молись, чтобы Его Величество не казнил тебя в первый же вечер. Хотя я уверен — через пару дней ты прибежишь обратно, будешь валяться в ногах и умолять, чтобы мы пустили тебя на порог.

Эву словно током ударило. Она выпрямилась, игнорируя пульсирующую боль в щеке. — Что?

— Не включай дуру, Эванжелина, — Вильям брезгливо отвернулся. — Мы все знаем, что ты и недели там не выдержишь. Ты слабая, никчемная девчонка. Ты сломаешься под его молчанием в первый же день. И тогда мы посмотрим, как ты запоешь.

В этот момент карета с резким толчком остановилась у ворот их поместья. Слуги бросились открывать двери.

Эва посмотрела на отца — он так и не поднял глаз. Посмотрела на Джеймса — в глазах мальчика стояли слезы, он ничего не понимал, но чувствовал, как рушится его мир. И наконец, она посмотрела на Вильяма — на этого чужого мужчину, который когда-то называл её своей маленькой принцессой.

— Да я лучше на улице буду жить, чем с вами под одной крышей, — произнесла она с такой ледяной решимостью, что Вильям невольно вздрогнул.

Она сама распахнула дверь, не дожидаясь лакея, и выскочила наружу. Подол розового платья, уже измятого и грязного, шуршал по гравию, когда она бежала к дверям особняка.

— Неблагодарная дрянь! — неслось ей в спину. — Ты еще приползешь! Слышишь? Ты еще будешь молить о прощении!