Глава 2.0

Слова Вильяма всё еще звенели в ушах, как удары погребального колокола. Эва не помнила, как поднялась со стула, какие пустые вежливые слова произнесла на прощание — её тело действовало на автопилоте. Единственное, чего она хотела, это исчезнуть. Скрыться с глаз брата, чей взгляд прожигал в ней дыру, и отца, чьё молчание ранило не меньше.

Стоило тяжелой дубовой двери её комнаты захлопнуться, как силы оставили её. Эванжелина прислонилась спиной к дереву и медленно сползла на пол. Тишину спальни разорвал первый всхлип.

— За что? — прошептала она в пустоту, обнимая свои колени. — Что я сделала не так?

Она прокручивала в голове последние годы. Она старалась. Боги, как она старалась! Она разучивала самые сложные сонаты, чтобы отец похвалил её вечером. Она надевала яркие платья и пыталась шутить за ужином, чтобы разогнать густой туман семейной скорби. Она хотела быть живым напоминанием о свете, который когда-то приносила их мать, но в глазах Вильяма и отца она становилась лишь досадным напоминанием об утрате. С каждым годом она «выцветала» всё больше, превращаясь из любимой дочери в декорацию, которая только мешает.

Надежда на белой бумаге

Эва поднялась, вытирая лицо тыльной стороной ладони. Ей нужно было выговориться. Ей нужен был кто-то, кто не смотрит на неё с презрением. Она подошла к секретеру, достала лист дорогой бумаги и обмакнула перо в чернила.

Первое письмо предназначалось Кристоферу.

«Дорогой Кристофер...» — рука дрогнула, и маленькая клякса расплылась на бумаге, как и её надежды.

Она писала быстро, буквы ложились неровно, местами расплываясь от капающих слез. Кристофер был её тихой гаванью. Он был рядом, когда она плакала из-за первой грубости Вильяма, он улыбался ей на балах, когда другие отворачивались. Эва любила его той чистой, мучительной любовью, которая живет годами, питаясь редкими знаками внимания. Она верила, что он — единственный, кто видит её настоящую, а не тень покойной графини.

«Мне очень нужно тебя увидеть. Завтра, в нашем обычном месте в парке. Если ты не занят... мне кажется, я больше не могу дышать в этом доме. Пожалуйста, ответь. Твоя Эва».

Она запечатала конверт, чувствуя, как внутри теплится слабая надежда. Кристофер придет. Он всегда приходил.

Второе письмо она адресовала Сильвии, своей единственной подруге. Сильвия была дочерью маркиза, прямолинейной и острой на язык, как бритва. Она часто ругала Эву за излишнюю мягкость, призывая её «выпустить когти», но Эва знала: за этой грубостью скрывается верное сердце.

«Сильвия, мне нужно твое честное мнение и немного твоей силы. Завтра. Приходи на чай. Мне страшно, что я окончательно исчезаю».

Маленький рыцарь

Стук в дверь был таким тихим, что Эва едва его услышала. Она быстро спрятала письма и попыталась придать лицу спокойный вид, хотя покрасневшие глаза выдавали её с головой.

— Эва? Это я... — раздался тонкий голос Джеймса.

Дверь приоткрылась, и в комнату проскользнул младший брат. Он выглядел напуганным. Вильям строго запретил ему общаться с сестрой «ради его же блага», но Джеймс был единственным Ловеллом, чье сердце еще не превратилось в лед.

Он подбежал к ней и крепко обнял за талию, уткнувшись лицом в складки её платья.

— Сестренка, не плачь, — прошептал он, и Эва почувствовала, как его маленькие плечи подрагивают. — Я слышал, что сказал Вильям. Он не прав! Он совсем-совсем не прав!

Эва опустилась на колени перед братом, гладя его по каштановым волосам. — Тебе нельзя здесь быть, Джеймс. Если Вильям узнает...

— Мне всё равно! — мальчик отстранился и серьезно посмотрел ей в глаза. — Пусть наказывает, пусть запирает. Я всё равно буду любить тебя. Ты — моя самая лучшая сестра. И когда я вырасту, я стану герцогом и построю для нас двоих замок, где никто не будет смотреть на тебя так, как они.

Эва не выдержала и снова расплакалась, но на этот раз — от нежности. Она прижала брата к себе, чувствуя в этой маленькой хрупкой ручонке единственную опору во всем мире.

— Спасибо, мой маленький рыцарь, — прошептала она. — Только ради тебя я еще держусь.

Джеймс вытер пальцем её слезу и серьезно добавил: — Скоро бал, Эва. Ты должна быть там самой красивой. Пусть все увидят, что ты — настоящая Ловелл. А Вильям... он просто ослеп.