Глава 3.0
Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь шторы, казались Эванжелине насмешкой. Как мир может продолжать сиять, когда её собственная жизнь медленно превращается в пепел? Тем не менее, надежда — это живучее и порой жестокое чувство. Эва проснулась с мыслью о Кристофере. Ей казалось, что стоит ей только увидеть его добрую улыбку, услышать голос, и вся тяжесть вчерашнего завтрака испарится.
— Леди Эванжелина, вам почта, — вошедшая служанка положила на серебряный поднос два конверта.
Сердце Эвы пустилось вскачь. Она узнала изящный почерк Сильвии и размашистые, чуть небрежные линии, принадлежащие Кристоферу. Руки мелко дрожали. Она замялась, глядя на письма. Ей так хотелось вцепиться в весточку от него, но страх и странное предчувствие заставили её отложить его письмо в сторону.
«Сначала Сильвия. Она — мой якорь. Она вернет мне почву под ногами», — подумала Эва, вскрывая первый конверт.
«Эва, дурочка ты моя! Для тебя я всегда свободна, даже если небо рухнет на землю. Сегодня в 16:00 в нашем парке, у старого платана. И только попробуй снова завести пластинку про Вильяма и его ледяное сердце или про твоего ненаглядного Кристофера — прибью на месте! Жду с нетерпением. Люблю».
Эва невольно улыбнулась. Сильвия была единственным человеком, который не боялся встряхнуть её. Её прямолинейность была как холодный душ — резкий, но отрезвляющий. В этом «прибью» было больше любви и заботы, чем во всех вежливых фразах её отца за последние пять лет.
Один удар — пять слов
Улыбка всё еще играла на губах Эванжелины, когда она взяла в руки второй конверт. Она глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. Кристофер... человек, который знал её секреты, человек, ради которого она всегда была готова бросить всё. Сколько раз она сидела с ним до рассвета, утешая его после очередной ссоры с его пассиями? Сколько раз она выслушивала его жалобы, пряча собственную боль за маской «лучшего друга»?
Она вскрыла конверт. На белом листе было всего пять слов. Никакого «дорогая Эва», никакого «что случилось?».
«Я занят. Потом поговорим. Прости».
Мир вокруг Эвы словно замер. Она перечитала записку еще раз, надеясь найти скрытый смысл, какую-то важную причину... но бумага оставалась холодной. Пять слов. Он не нашел времени даже на то, чтобы спросить, почему она плакала (а следы слез на её вчерашнем письме были очевидны).
— Спасибо, Кристофер, — прошептала она, и её голос надломился. — Спасибо. Ты прав... потом уже не надо.
Улыбка окончательно исчезла, оставив после себя лишь горькую складку в уголках губ. Обида, острая и едкая, как кислота, хлынула в её сердце. Она ясно представила его сейчас: наверняка он сидит в каком-нибудь уютном кафе с очередной красавицей, смеется, подает ей руку... А она? Она — «верная Эва», которая подождет. Которая всегда поймет. Которая прибежит по первому зову, когда его сердце снова будет разбито.
«Я для тебя лишь бесплатное лекарство от скуки и одиночества, верно?» — эта мысль была настолько болезненной, что Эва не выдержала. Слезы снова обожгли щеки, капая на короткое, бездушное письмо.
Призрак в родном доме
Сборы к Сильвии заняли больше времени, чем обычно. Эве пришлось долго прикладывать холодные примочки к глазам, чтобы скрыть следы новой истерики. Она выбрала простое прогулочное платье, не желая привлекать внимания. Ей хотелось стать невидимой.
Выходя из комнаты, она столкнулась в коридоре с отцом. Граф Ловелл как раз направлялся в свой кабинет, нагруженный какими-то счетами. Он мельком взглянул на дочь. В его глазах на мгновение отразилось узнавание — золото волос Эвы на секунду ослепило его, напомнив о покойной жене, — но он тут же отвел взгляд.
— Уходишь? Хорошего дня, доченька, — бросил он на ходу, даже не заметив её бледности и того, как судорожно она сжимает ручку сумочки.
Он не спросил, куда она идет. Не спросил, с кем. Ему было всё равно, вернется ли она к ужину. Эва стояла посреди коридора, глядя ему в спину.
«Я здесь, папа. Я всё еще здесь. Я живая, мне больно, мне страшно... Почему ты не видишь меня?»
Но стены поместья Ловелл хранили молчание. Пройдя мимо портретов предков, которые смотрели на неё так же холодно, как и живые родственники, Эва вышла на улицу. Воздух за пределами дома был свежим, но внутри неё поселился холод, который не могло разогнать никакое летнее солнце.