Слишком много событий

Акира проснулся в доме, пахнущем травами и тишиной. Тонкая занавеска колыхалась от лёгкого сквозняка, ветер приносил аромат мятной горечи и цветочной пыльцы. Луч света пробивался сквозь бумажные окна, ложась на плетёные циновки, на чашу с заваренными лепестками… и на него самого.

Он почувствовал лёгкую боль в боку — но это была не та усталость, что приходит после тренировки. Это была память о чём-то… резком. Последнее, что он помнил — взмах багрового клинка. Звон стали и темнота. Он рванулся, собираясь встать, но...

— Ты не должен вставать, — раздался тихий, но уверенный голос.

Он повернул голову. В проёме стояла девушка. Свет из окна проходил сквозь её волосы, создавая ореол нежного золота.

Длинные, тёмно-каштановые волосы были убраны в сложный узел с несколькими цветами сакуры. Её глаза — карие, глубокие, но мягкие, с мерцанием, будто в них отражался лунный свет. На ней было лёгкое бело-розовое кимоно, скромное, но украшенное элегантным рисунком лунных цветов. Всё в ней дышало тишиной.

— Кто ты? — спросил Акира почти инстинктивно. Голос у него был хриплый, почти севший.

— Меня зовут Цукино Ханами. Я лечу тебя.

Она подошла ближе, приложив ладонь к его ране. От её прикосновения кожа будто начала вибрировать, а боль — исчезать, растворяясь в тепле.

— Ты слишком много несёшь в себе, Акира Харуки.

Он напрягся.

— Ты знаешь, кто я?

— Имя — не так важно, — тихо сказала она. — Я вижу боль в тебе. А она говорит громче.

Акира посмотрел на неё внимательно. Его сенсорика, развитая до безупречного уровня, среагировала немедленно: структура маны этой девушки была непривычна. Чиста, как зеркальная вода. И одновременно — пугающе безмятежна.

Он почувствовал лёгкое головокружение, как будто стоял перед чем-то, что нельзя ни классифицировать, ни определить.

— Где я? — спросил он, переводя взгляд к потолку.

— В Эми-но Мура, — ответила она. — Поселение, где выращивают лекарственные травы и ухаживают за маной земли. Тебя перевели сюда после того, как тебя нашли неподалёку — без сознания, с сильной ауро-травмой.

— Кто тебя прислал?

— Тебя приписали к моей бабушке. Она — старейшина и лекарь. Но сейчас она на ретрите. Так что лечу тебя я.

Акира посмотрел в её глаза.

— Что ты такое… — пробормотал он. — Я чувствую при анализе твоей маны… что-то. Что чувствовал… давно. Годика так два назад, когда впервые увидел… Ладно, забей. Ты… Обладаешь некой силой лечения?

Ханами кивнула.

— Да. Я обладаю магией Цветения. Это производный элемент от стихии Янь. Она не сила атаки. Не разрушения. Только восстановления.

Акира замолчал. Слова девушки ложились в него как вода в сосуд, заполняя пустоты, которые он давно перестал замечать.

— Янь… — он повторил. — То есть, ты…

— Не совсем, — прервала она с лёгкой улыбкой. — Это лишь отголосок. Янь — великая первостихия. Цветение — это как один лепесток на её ветви. Его нельзя направить, нельзя контролировать. Можно только принять.

Акира неожиданно понял: его что-то тянет к ней. Это не страсть, не влечение. Это — интерес. Тишина, которую он не чувствовал давно. И... тепло.

— Извини, — сказал он, немного смутившись. — Напомни, пожалуйста… твоё полное имя.

— Цукино Ханами, — тихо ответила она.

Он повторил его про себя. Цукино Ханами...

А затем — вдруг, почти неосознанно — спросил:

— Так может… сходим куда-нибудь вместе?

Она посмотрела на него удивлённо, но не осуждающе. Её губы едва заметно дрогнули, словно лепесток сакуры, опавший в воду.

— Ты едва стоишь, Акира Харуки.

— Тогда… сядем куда-нибудь вместе, — он улыбнулся чуть-чуть. Настолько, насколько мог.

Она хмыкнула.

— Я покажу тебе одно место. Там растёт цветок, который цветёт только один раз — когда его видит человек, и больше никогда. Говорят, он отражает суть сердца.

— Звучит как метафора, — сказал он.

— Может быть, — мягко сказала Ханами. — А может, это просто цветок.

Они вышли на улицу, где ветер шептал среди трав. Так начиналась тишина, которую он искал.

Эми-но Мура просыпалась медленно — так, как расцветают цветы, не зная, что на них кто-то смотрит. Небо было окрашено в мягкие пастельные тона, а роса на листьях сверкала как стекло, оставшееся от сна. Трава под ногами тихо скрипела, когда Акира шёл по тропинке, стараясь не наступать на корни.

Он держал руки в рукавах, как обычно. Спина выпрямлена, взгляд сосредоточен — как всегда. И всё равно… с каждой секундой он чувствовал, что теряет контроль над собой, будто его сознание то ли ускользает, то ли размывается в чём-то нежном.

Рядом шла Цукино Ханами.

— А ты всегда идёшь так… сосредоточенно? — спросила она, чуть обернувшись. Волосы её чуть-чуть сдвинулись с плеча.

Акира смутился.

— Я… так хожу.

— Ага, — кивнула она, чуть улыбаясь. — Как будто боишься наступить на мысль.

Он не знал, что ответить. Это была слишком точная фраза.

Они шли мимо рисовых террас и старых кленов. Местами по склонам текли крошечные ручьи, тихие, как дыхание в храме. Всё здесь дышало памятью, которую никто не фиксирует, и оттого она — самая настоящая.

— Ты говорил, что сражаешься, — проговорила она спустя минуту тишины.

— С кем?

— С... — он запнулся. — Со всем.

Она не обернулась, но замедлила шаг.

— Это ведь... тяжело. Когда враг — не человек, а всё сразу. Ты тогда становишься… оружием. Или стеной.

— Именно, — выдохнул он. — Я... не знаю, кем я стал. Чем. Это ведь нормально — не знать?

— Ненормально было бы притворяться, что знаешь.

Он остановился.

Она развернулась к нему.

— Можно сказать честно? — проговорил он, не поднимая взгляда. — Я чувствую себя не собой. С тех пор, как... всё началось, как начались смерти, маски, имена — я...

— Как будто ты просыпаешься каждый день в чужом теле? — закончила она за него.

Он впервые взглянул на неё прямо.

Она понимала.

— Ты странная, — пробормотал он.

— Мне часто так говорят.

Она чуть-чуть улыбнулась. Он почувствовал, что его уши начали краснеть.

— Эм... тебе, кстати… сколько лет? — спросил он, чтобы хоть что-то сказать.

— Семнадцать.

— А… вот как, люблю постарше…

Ханами усмехнулась, слегка прикрывая рот ладонью.

— Ну, извини, что не дожила до твоего идеала.

— Не то чтобы я жаловался, — выдохнул он, чувствуя, как жар уходит в щеки.

Они шли дальше по каменной дорожке, пока не оказались у небольшого ущелья, где течение воды становилось чуть быстрее, сбегая с высокого склона. Среди скал — небольшой рукотворный полукруг: камни, врезанные в землю, с едва заметными узорами.

Акира остановился, прищурился.

— Это… ты видишь?

Ханами кивнула.

— Это узел маны. Один из древних. Но… о нём никто не помнит. Мы всегда считали, что он просто красивое место. Я с детства сюда приходила.

Акира приблизился. Приложил руку.

Узел откликнулся. Линии на камне вспыхнули голубым, как старые сигиллы, пробудившиеся от сна.

— Это… Вторичный Пласт, — прошептал он. — Или хотя бы его осколок. Он… здесь.

— Память мира, — добавила Ханами. — Но не та, что в книгах. А та, что спрятана в корнях, в воде, в ветре. Та, что уходит, если её не услышать.

Они молчали.

— Знаешь, — прошептал он, — я не думал, что после всего, что случилось, я вообще смогу говорить... спокойно. Смеяться.

— Так не смейся, — сказала она. — Просто слушай. Иногда этого достаточно.

Он закрыл глаза.

И правда… всё было. Течение воды. Мягкий шорох травы. Отдалённый крик журавля. И она — сидящая рядом, тихая, не требующая ничего, кроме его присутствия.

Он открыл глаза и посмотрел на неё.

— Спасибо, — тихо сказал он.

Она не ответила. Только смотрела на узел.

А потом прошептала.

— Ты не потерян, Акира. Просто ты ищешь правильную тишину.

Воздух вокруг каменного узла застыл, наполненный гулом нарастающей мощи. Голубые сигиллы, лишь мгновение назад светившиеся мягким, почти целительным светом, вспыхнули ослепительно-багрово. Пространство над самым центром спирали затрещало, изогнулось и разорвалось с звуком рвущейся ткани мироздания.

Из дугообразного портала, зияющего пустотой и сиянием искажённой маны, ступила фигура. Длинный чёрный плащ, струящийся как живая тень, скрывал всё — и лицо, и телосложение, и даже намерение. Он был безмолвным воплощением угрозы, ворвавшимся в тихий уголок Эми-но Мура.

Акира мгновенно встал между Ханами и неизвестным пришедшим, его тело автоматически приняло боевую стойку. Рукава его белой пациентской рубашки колыхнулись от сгустившейся маны.

И тут из-под капюшона послышался голос. Хриплый, насмешливый, до боли знакомый, врезавшийся в память старыми шрамами.

— Харуки Акира... А ты всё никак не сдохнешь, как я погляжу...

Плащ взметнулся, капюшон отброшен назад. Перед ними стоял молодой мужчина с волосами фиолетового оттенка, спадающими растрёпанными прядями до плеч. Его зелёные глаза, холодные и насмешливые, сверкали как у хищника. В правом ухе поблёскивала трёхгранная серебряная серьга. На губах играла самодовольная, высокомерная ухмылка.

Акира замер. В висках застучало — отголосок старого унижения, давней боли.

— Не может быть... Мурасаки Рин?

— Ну... А что ты думал, маленький мальчик, играющий в бога? — язвительно протянул Рин.

Внезапно его правая рука дернулась. Плоть и кость исказились, сжались, превратились в древесное оружие, словно из сгущённой тьмы — копьё, от которого звенел воздух и который, казалось, был способен рассечь саму планету.

Взгляд Рина метнулся на Цукино Ханами.

— Чтобы нам не мешала какая-то баба!

Он ринулся вперёд с скоростью, нарушающей восприятие. Но Акира был быстрее мысли. Он не атаковал — он закрыл собой Ханами, приняв удар на себя.

Воздух перед ним затрепетал, загудел низкочастотным, почти неслышным звуком.

Генкай-ку.

Копьё, несущее в себе силу, способную выжечь долину, встретило невидимую преграду. Не было взрыва, не было отражения — удар поглотился, словно камень, брошенный в бездонную воду. Энергия рассеялась, испарилась, не оставив и следа.

Рин отскочил на несколько шагов, его ухмылка на мгновение сползла с лица, сменившись мимолётным интересом. Он протяжно, почти игриво простонал:

— Оооох. Вот оно что. Что же, не думай, что я забыл о твоём идиотском барьере.

Медленно, с преувеличенной театральностью, он распахнул свой плащ и достал из внутреннего кармана небольшую пилюлю. Она была бардового, почти чёрного цвета — точь-в-точь как оттенок Божественных ядер.

Он подбросил пилюлю и проглотил её, словно макаронину.

Изменилось всё.

Давление маны вокруг Рина возросло в невероятной прогрессии. Воздух затрепетал, заскрипел, земля под его ногами покрылась паутиной трещин. Без всяких сенсоров, на уровне инстинкта, Акира почувствовал — его противник стал сильнее. Приблизительно вдвое.

— Что же... Я не такой идиот, как Руйто. Я не буду объяснять тебе принцип действия пилюль маны. Думаю, если ты не тупорылый — сам догадаешься, — бросил Рин, и его тело растворилось в движении.

На этот раз его удар был иным. Он прошёл сквозь невидимый барьер Генкай-ку не как атака, а как нечто... иное. Барьер дрогнул, сработал с запозданием на микросекунду, но этой задержки хватило. Акира едва успел подставить предплечье, блокируя удар в голову. Кость затрещала под страшной нагрузкой.

Он отлетел, едва сохраняя равновесие, но Рин был уже там, следом, как тень. Второй удар — точный, выверенный, не оставляющий шансов на ошибку. Нога, заряженная сконцентрированной маной, обрушилась на висок Акиры.

Яркая вспышка боли. И всё поглотила тьма.

...

Внутри сознания время текло иначе. Одно мгновение внешнего мира растягивалось здесь на тысячу, приобретая плотность и длительность, недоступные обычному восприятию. Если бы можно было измерить, то коэффициент дилатации составлял примерно κ = 10³ / Δt, где каждое внешнее Δt было наполнено внутренней вечностью.

Ландшафт изменился. Вместо белой пустоты, каковая была ранее — бескрайнее скалистое плато, усеянное острыми пиками, уходящими в условное небо. В центре зиял неглубокий кратер, будто след падения небольшой звезды. На вершинах этих скал можно было лежать, смотреть вниз — в бездну самого себя.

Акира стоял посреди этого мира, одетый в простые белые одежды. Его голова гудела от отголоска удара.

— Йо... Му? — тихо произнёс он, и его голос раскатился эхом по каменным лабиринтам.

Его взгляд упал на одну из скал. На ней, свесив ноги с обрыва, лежала фигура. Длинные светлые одежды струились по камню, словно жидкий шёлк. Запрокинутая голова, раскинутые волосы. Поза была неестественно расслабленной, почти бесчувственной.

И вдруг — голова повернулась. Глаза, лишённые всякой эмпатии, уставились на Акиру. В радужках их был выгравирован холодный, безжалостный иероглиф — 無 (Му). Пустота. Взгляд был настолько пронзительным и жестоким, что казалось, он видит не тело, а саму квинтэссенцию страха и слабости.

— Не думал, что ты сам сюда явишься.... — голос Му Тенкай был низким, вибрационным, будто скрежет камней на дне мироздания. — К моему сожалению, ты всё никак не сдохнешь... Нагло. Нагло, словно ты крыса, спрятавшаяся от своей гибели.

Акира, стиснув зубы, окинул взглядом скалистую пустыню своего сознания. Он чувствовал каждую песчинку этого места — ведь это и был он.

Му продолжил, не меняя позы, но его слова резали как лезвие:

— Надо было кинуть тебя на растерзание тому огромному духу в первый же момент, когда мне выпала эта возможность....

— Му, я понимаю... — перебил его Акира, заставляя себя говорить твёрдо. — Но мне нужна твоя сила.

Фигура на скале резко дернулась. Му Тенкай приподнялся, его взгляд стал ещё жёстче, наполненным ледяным презрением.

— Не позорься... Сгинь. Твоё бренное тело, контроль над разумом которого ныне невозможен, стало моим скудным пристанищем... А ты... ты просишь меня?... Да что у тебя вообще на уме?!

— Я прошу не за просто так, — голос Акиры не дрогнул, хотя внутри всё сжималось от холода. — Му, если ты в течение некоторого временного промежутка будешь обеспечивать меня своей силой... Понятно ведь и дураку, что я прошу не даром. Я отдам тебе своё тело, если смогу выполнить свою задумку.

Му медленно, с нечеловеческой грацией, спрыгнул со скалы. Его ступни коснулись камня без единого звука. Он сделал шаг навстречу Акире.

— А если не сможешь? Идиот...

Акира встретил его взгляд, в котором пульсировала бездна.

— В таком случае, — выдохнул он, — тоже.

Они замерли друг напротив друга в безмолвном мире скал и кратеров. Сделка, пахнущая самоуничтожением, висела в воздухе между ними. Му Тенкай смотрел на него, и в его "взгляде-пустоте" впервые промелькнуло нечто, отдалённо напоминающее интерес.

Небо здесь было нерожденным — кристально-чистым, бездонным, словно его лишь вчера омыли воды первоздания. Оно переливалось оттенками аквамарина и прозрачного льда, а где-то в вышине, невидимое и всемогущее, сияло светило, чей свет не обжигал, а лишь ласкал кожу теплом давно забытых снов. Воздух был напоен сладковатым ароматом цветущей сакуры и озоном — будто после грозы, которой никогда не было.

Гора, на которой восседал небожитель, не подчинялась законам земли. Её склоны были отполированы до зеркального блеска, словно выточены из цельного лунного камня, и сквозь их толщу проступали жилы чистого света — золотые реки маны, пульсирующие в такт дыханию мира. У подножия раскинулся лес с серебристой корой и листьями, светящимися нежным голубым сиянием. Вдали струились реки, но воды их не падали вниз, а устремлялись ввысь, к небу, извиваясь в немыслимых спиралях и петлях, игнорируя саму гравитацию.

Над этой сюрреалистичной красотой, не касаясь ногами земли, парил тот, кого в этом мире звали небожителем. Его кожа была бледной, как первый зимний иней, а волосы цвета застывшего полярного сияния ниспадали беспорядочными прядями. В лавандовых глазах, глубоких и бездонных, светился выгравированный иероглиф — 運. Его одеяние, простое по крою, но сшитое из ткани, что переливалась, словно крыло бабочки, напоминало ритуальное облачение синтоистского жреца, переосмысленное богом смерти. В руке он сжимал рукоять меча, лезвие которого источало мягкое, кроваво-алое свечение.

— Нет... С чего бы? — его голос звучал спокойно и чуть насмешливо, будто он отвечал на вопрос, заданный кем-то невидимым. — Как я могу умереть?

Он театрально взмахнул длинным рукавом, и воздух вокруг задрожал.

— Если ты забыл, то я могу перемещаться во времени и пространстве, куда и когда пожелаю. Убить меня — задача не из простых.

...

Тем временем, в прошлом, в деревне Харуки-Мура, существовал древний клан Курокава. Они не ковали сталь и не носили катану. Их оружием был разум. Они были мастерами ментальных клинков — техники «Кокоро но Яйба», позволяющей выковывать лезвия напрямую из сознания, материализуя идеи в смертоносную силу. Их клинки рождались из концепций: «Разрезать заблуждение», «Пронзить ложь», «Рассечь узы судьбы».

Старейшины клана, ослепленные могуществом, начали работу над запретным заклинанием — «Кайсё», техникой перезаписи памяти. Их целью было не просто стереть воспоминания, а переписать коллективное бессознательное, навязав всем окружающим кланам альтернативную, выгодную им историю. Эта идея привлекла внимание одной из влиятельных фракций деревни. Был заключен тайный пакт: в обмен на завершение разработки техники, клан Курокава получал полный политический иммунитет и неограниченную власть в Харуки-Мура.

Рэн, старший сын главы клана, все понял. Он видел, к чему ведет этот путь.

Он подумал: Если мы продолжим, мы станем чудовищами. Не в глазах мира — в собственной памяти. Мы забудем, что значит быть людьми.

Он попытался вразумить старейшин — те лишь посмеялись над ним, назвав слабаком. И тогда Рэн принял ужасающее решение. Он решил уничтожить собственный клан, чтобы похоронить саму возможность злоупотребления этой силой. Это была не резня из-за жажды власти. Это было упреждение апокалипсиса, жертвоприношение во имя будущего.

Рэн был не простым заклинателем. Он состоял в «Кагэ-но хана», тайном отряде деревни, куда набирали лучших из лучших за их уникальные и особые навыки. Они выполняли задания особой важности и сложности, а их вознаграждение было соответствующим. (Сейчас этого отряда уже не существовало — он был расформирован после инцидента с кланом Курокава).

Используя свои привилегии, Рэн получил аудиенцию у главного старейшины Харуки-Мура, Сого. Выслушав его, старый правитель мрачно покачал головой:

— Мы не сможем скрыть твое преступление, Рэн. Цена молчания слишком высока. Есть лишь один выход. Тебе придется исчезнуть. Мы сотрем тебя из памяти каждого в поселении. Твое имя станет запретным, а твое существование — мифом. Ты никогда не сможешь вернуться. Таково условие.

Рэн склонил голову в согласии. Он принял свою участь.

И в одну безлунную ночь это свершилось. Воздух наполнился криками, приглушенными свистом ментальных клинков, рассекающих не плоть, а саму душу. Но когда дело дошло до последней жертвы, рука Рэна дрогнула. Он не смог убить своего младшего брата. Шестилетнего Рейдзи.

Сцена была освещена лишь багровым светом, лившимся из проломов в стенах. Рэн стоял в центре главного зала родового поместья, залитый кровью с ног до головы. Его длинное черное кимоно, на спине которого был вышит символ клана — струящаяся черная река, образующая кольцо, в центре которого зияла трещина в форме глаза, сочащаяся багровой нитью, — тяжело вздымалось. В его руке был зажат короткий односторонний меч с изогнутым лезвием — Кусанэ, весь покрытый алой росой.

Напротив него, прижавшись к стене, стоял маленький Рейдзи. Его лицо было бледным от ужаса, но в широко раскрытых глазах светилось не детское понимание. Он смотрел не на незнакомца-убийцу. Он смотрел прямо в глаза своего старшего брата, видя их сквозь прорезь в маске.

Рэн замер. Его рука с клинком дрожала. Сквозь прорезь в маске по его щеке скатилась единственная чистая слеза, оставив белый след на залитой кровью коже.

— Однажды... ты все поймешь, — его голос сорвался на хриплый, дрожащий шепот, полный неизмеримой боли. — Сэйшики Рёку!

Мир вокруг Рейдзи рухнул и пересоставился. Он не почувствовал удара — лишь леденящий холод, пронзивший его сознание. Реальность растворилась, и мальчик очнулся в аду, созданным его же братом.

Он снова и снова видел одно и то же. Как силуэт с клинком Кусанэ входит в покои его родителей. Как меч вздымается и опускается. Крики. Молчание. И снова. И снова. И снова. Пять тысяч раз. Десять тысяч. Временной поток в этом кошмаре тек в тысячу раз медленнее, и каждая секунда мучений растягивалась в вечность. Рэн, бог этого карманного ада, заставлял его видеть, чувствовать, проживать каждую смерть снова и снова, пока граница между реальностью и кошмаром не должна была стереться навсегда.