Белая гладь

Листва шумела, как будто дышала. Над зеркальной гладью воды безмятежно покачивались кувшинки. Тонкие потоки света скользили сквозь тени деревьев, словно дыхание невидимого существа. Где-то вдали раскрывалась поляна — мягко залитая рассветным светом, почти ирреальной ясностью. Трава была низкой, но густой, а в самом центре поляны, на каменной плите, росли розы — сотни, тысячи белых роз, безупречных, как воспоминание, которое уже невозможно коснуться.

Среди этих роз лежало тело. Оно не было враждебным, не излучало боли. Просто было.

Итами. Даже мертвым, он сохранил лицо, будто только что закрытое от света. Хаори Камигари, с выцветшим узором кроваво-красного солнца, лежал на нём как саван, испещрённый прорезями, как шрамы истории.

Рядом стоял он.

Мужчина лет двадцати. Высокий, с осанкой, в которой было больше пустоты, чем гордости. Волосы — серебристые, почти до пояса. На нём — тёмное кимоно с символом расколотой реки на спине. Поверх — хаори, серый и старый, с выцветшими заклинаниями, потерявшими свою силу, но не память. Его глаза были чёрными, как зеркало без света. На шее висело ожерелье из серебряных звеньев — немой отсчёт чего-то страшного. На поясе — странный меч, похожий на лезвие, вытесненное из чьего-то разума.

Он смотрел на тело Итами.

— Так значит, ты всё-таки проиграл... — произнёс он тихо, словно комментируя погодную перемену. — Всё произошло так, как я и предсказывал...

Он сделал шаг. И ещё. Подошёл ближе.

— Оранжевые волосы, символизирующие твою духовность и просветление, — выцвели после использования той идиотской техники... Что же, — он присел рядом, глядя в бледное лицо мёртвого заклинателя. — Ты был хорошим человеком. Просто в слишком плохом мире.

Тем временем Киоку Футо приняли решение: Кагэнао Мива должна отправиться в Храм Тихого Омута, скрытый в одном из уединённых озёр северо-восточного Тэнкэна. Это древнее водное святилище, чьё основание уходило в синто-буддийские мифы.

Мива шла в одиночестве. Тропа вела сквозь каменные ворота, тории, обвитые мхом, с подвешенными белыми бумажными оберегами (офуда). На их поверхности едва читались стертые иероглифы. Вдоль дороги тянулись каменные фонари, давно погасшие, но всё ещё излучающие странное тепло, словно светили другим, потусторонним глазам.

Сам храм стоял над водой. Его деревянные конструкции, отшлифованные временем, образовывали мостики, ступени и павильоны, будто всплывшие из забвения. Сама вода в омутах казалась густой, как сны — и на её поверхности не было отражений. Только тишина.

На одном из деревянных мостов Мива остановилась.

Свет фонаря качнулся, и из тени вышел он.

Высокий.

Стройный.

Волосы — длинные, огненно-оранжевые, разделённые пробором на плечах. Глаза — фиолетовые, почти флуоресцентные. Лицо — бледное, вытянутое. Пирсинг украшал каждую черту: диагональная полоса через нос, по две круглые шпильки на каждой щеке, горизонтальные на подбородке, одиночные — у основания шеи. На нём — длинный тёмно-красный плащ с капюшоном и подкладкой цвета хаки, чёрные штаны. Обуви не было — его босые ступни мягко касались пола.

Призрак Камигари.

Он говорил спокойно. Без вражды.

— Ты пришла сюда не просто очиститься. А чтобы вспомнить, кто ты.

Мива молчала. Он продолжал.

— Ты ведь задумывалась... зачем быть заклинателем? Зачем сражаться? Побеждать? Умирать?

Мива кивнула.

— Я хочу знать.

Призрак отвернулся, смотря в безотражающую гладь:

— А ты знаешь, что любовь – это буря эмоций, где восторг граничит со страхом, а радость переплетается с болью? Ты ведь чувствовала это. К Акихиро. Или к войне.

Она не ответила.

— Как нельзя увидеть лес, сосредоточившись лишь на одном дереве, — произнёс он, — так и нельзя познать мир, видя лишь его части. Королевство Сора вырезало Камигари из своей истории. А теперь просит у мира прощения.

— Но вы же убивали. Разрушали.

— Так и вы. Только позже. Разве между нами и вами есть разница, кроме того, кто пишет историю?

Молчание.

— Жертва во имя любви, увы, может обернуться ненавистью. Такой вот горький парадокс, — вздохнул призрак. — Вопрос не в том, что ты готова отдать. А в том, кем ты станешь, когда потеряешь всё.

Мива опустилась у воды.

С её шеи свисал маленький амулет, сделанный ею у замёрзшего озера. Оберег. Запечатать обиду. Но может, и не только её.

В воде не было отражения.

Но в ней была память.

Порывы холодного воздуха разрывали границы реальности — в высокогорье между Айэнградом и Руат-Мельтайр небо будто дрожало, а горизонт временами дышал двойным светом, как будто мир мигал.

На склонах — змеящиеся тени, не принадлежащие ни людям, ни зверям. Киоку Футо зафиксировали аномалию: энергетический всплеск, сопровождаемый «воспоминательным шрамом».

Сформировано небольшое экспедиционное подразделение.

Пятеро. Среди них — маг-картограф, две боевые единицы ранга Меикаку, и один навигатор с зеркальным компасом, настроенным на следы времени.

По мере того как они поднимались по горной тропе, реальность начинала терять ритм: вдалеке мелькала та же птица, летевшая мимо уже пятый раз. Снег таял в воздухе, прежде чем коснуться земли.

Один из заклинателей вскрикнул: его отражение в льду шептало что-то иное, чем его уста.

Последняя фраза, переданная ментальной связью старшего офицера была такой:

«Он смотрел сквозь меня. Не как враг… как тот, кто знал меня лучше, чем я сам.»

Сигнал исчез.

Ассамблея взволновалась. Среди старейшин появился голос — седой, сломанный, будто тень от былого. Он сказал Акире:

— Есть легенда... Призрак Курокавы. Мальчик, переживший геноцид в забытой деревне. Имя его — вырезано. Но... я видел его глаза.

Акира почувствовал, как нечто древнее в нём дрогнуло. Он не мог не направиться.

Он поднимался один. Мгла сгущалась, но не тьмой — туман был серебристым, как расплавленная память. И вот...

Поляна.

Одинокое дерево, искривлённое временем. Под ним — мужчина. Он сидел, играя с воронами, что были лишь иллюзией. Они не хлопали крыльями. Не каркали. Просто... существовали.

Он поднял глаза.

Волосы — серебристые, струились по спине, как ртуть. Черты лица — тонкие, ровные. Глаза — зеркала ночи. Тёмное кимоно, символ расколотой реки. Старое серое хаори. И странное оружие — клинок, будто отлитый из ментального пространства.

— Курокава Рэн, — сказал он, без пафоса.

Акира застыл.

— Ку... Курокава?

— Чем ты столь удивлен? У Рейдзи была семья. Была. Я убил её. Всю. Кроме него.

Молчание.

— Почему?

— Он был слишком чист. Чтобы стать сильным, ему нужна была тьма. Я подарил её.

Акира дрогнул.

— Он жив. Я знаю это. Он — Дзирэ.

Рэн слегка улыбнулся.

— Столь наивный человек... Моему брату лишь не хватало ненависти и силы. Как результат — этот Дзирэ и убил его.

Акира бросился вперёд, кулак — в лицо врага.

Но...

Он уже падал. Не в обрыв. А в пустоту.

Бесконечная белая поверхность. Каждый шаг отдавался в вечность — словно звук капли в пустом зале.

Его собственное подсознание. Рэн активировал Сэйкакудзэ: Кёку но Ути. Техника, позволяющая вступать в сознание человека, обходя любые защитные поля. У этой техники нет ни рисков, ни слабостей.

Из воронов, парящих в пустоте, вырос силуэт Рэна.

— Не бей меня. Не потому что я опасен. А потому что здесь — это ты.

Акира растерян.

— Почему ты это делаешь?

— Я не хочу убивать тебя, мне интересен диалог. Допустим... Если бы ты мог стереть всё, что знаешь, стал бы ты другим человеком? Или бы вернулся к тому, кем был на самом деле?

Акира хотел ударить. Но Рэн растворился.

Голос раздался сзади.

— Все мы носим в себе маску. Некоторые — по выбору. Другие — чтобы выжить. А третьи... потому что иначе сломаются.

Акира дёрнулся. Снова вперед — но пространство изгибалось, превращая каждый шаг в круг.

— Рейдзи говорил, что ты погиб, — выкрикнул он.

— И он был прав. Тот, кто я был... умер вместе с нашим кланом. Теперь я — лишь ошибка, не стираемая Ассамблеей. Как и твоя история, Харуки Акира.

Рэн поднял руку — и пространство начало закрываться, словно книга.

— Мы увидимся снова. Но тогда ты будешь не Акирой. Ты будешь собой.

Вспышка.

Акира очнулся — стоя на вершине, один. Ни воронов, ни следов. Только маленький выжженный символ — расколотая река — был выгравирован в камне рядом.

Он понял: Рэн — не просто убийца. Он — свидетель. И его суд ещё не окончен.

Ассамблея Сора, встревоженная событиями последних месяцев — резким ростом исчезновений, искажений и случаев ментального выгорания среди заклинателей — приняла беспрецедентное решение.

Тот самый артефакт, от которого отказались даже Киоку Футо, "Книга Преступников", был возвращён в действующую систему.

Не просто книга — это магический свиток, содержащий фрагменты имён, событий, генетических линий и остатки личностей тех, кто стал угрозой миру. Она жива — страницы обновляются сами, будто записывая дыхание реальности. Признанные преступниками не просто заносятся в неё, но становятся частью особого слоя наблюдения — их ауры, заклинания и даже намерения отслеживаются на глубинном уровне.

Система рангов такова:

Ранг S — Угрозы цивилизационного уровня. Такие, как Курокава Рэн, титулованный как "Скиталец", и Рандо Мёдзан, прозванный "Богом Грома Айэнграда".

Ранг A — Отступники, представляющие угрозу государственному порядку и владеющие мастерством разрушения. На вершине этой иерархии находится Дзирэ, признанный особо опасным даже среди преступников этого ранга. Это загадочный убийца, скрывающий лицо за маской, чей взор, словно молния, вселяет ужас.

Ранги B–E — включают в себя различных заклинателей, сущностей и иных форм жизни, представляющих различную степень угрозы.

Книга была передана во внешние структуры — в Империю Сэйкё, и даже в нейтральные Свободные Пески Раккуса. Это — первый случай всеобщего консенсуса в эпоху пост-Итами.

И всё же, это была лишь земная тревога. Настоящая буря началась за пределами реальности.

Неизвестное небесное место. Вне времени. Вне закона.

Небо здесь было не просто светлым — оно было чистым до первозданности, будто его не коснулась история. Гладь неба, сложенная из рек, стелилась над лесами, где деревья звенели светом. Это была сфера, существующая за гранью известного.

Посреди этой небесной пустоты он — тот, чьё имя ни в одной книге ещё не записано.

Небожитель левитировал в пространстве, будто он — центр тяжести этой реальности. Его лицо напоминало фарфоровую маску, без гнева и без сострадания. Кожа — как оплавленный жемчуг.

На голове — два изогнутых чёрных рога, придающие ему вид древнего божества.

Татуировки на груди, как спирали звёздных скоплений. Он носил лишь простое светлое кимоно с тёмным поясом, и верёвку белых бус — как символ связей, которые он уже перерезал.

Он медленно открыл глаза. Белые зрачки сверкнули.

— …Значит, Тенкай Шью пал. — его голос не звучал, он возникал, как истина в сердце.

Он смотрел в никуда.

— И что же мне делать? Отправиться на Атрум III, где его убила какая-то сволочь... Или разведать, что же там творится на Земле... Где так тихо гниют Тенкай, осквернённые временем…

Он поднял взгляд.

И в тот же миг — небо дрогнуло.

Перед ним изломом реальности вышло нечто, за гранью восприятия. Существо, как будто из японского кошмара: огромная тень, напоминающая Нурэ-онна, но в тысячу раз больше.

Километровая, или даже выше змеевидная тварь, со стальным панцирем и клыкастыми ртами на каждой чешуйке. На её голове — тысячи человеческих глаз, смотрящих в прошлое.

Он усмехнулся.

— Эти твари ещё живут? Какая мерзость...

И мир замер.

Небожитель не просто взлетел, он облетел чудовище тысячу раз меньше, чем за секунду. Пространство не успело его заметить. В момент, когда зверь попытался шевельнуться, кулак небожителя уже был там, в самом центре его тела.

Удар.

Не было вспышки. Не было взрыва.

Была — тишина, и затем тварь взорвалась на микроскопические фрагменты, испаряясь, как пар, от самого факта касания.

В небе осталась только глубокая, трепещущая дымовая завеса, — не потому что удар был сильным, а потому что мир не выдержал такого действия.

Он вытер ладонь о воздух и произнёс:

— Скука.

Он повёл рукой, разрезая ткань пространства.

Перед ним раскрылся туннель — сквозь измерения, в сторону Атрума III — тёмной планеты, где однажды пал Шью.

— Что ж. Отправлюсь туда. На Земле ещё не настал мой день.

Он исчез, оставив только вибрацию.

А где-то, внизу, на Земле, одна белая ворона остановила полёт. Она почувствовала, что кто-то вернулся. Но мир ещё не готов вспомнить его имя.