Кто ты, если ты не он?

Маска была безликой. Только пурпурный полумесяц и выгравированные молнии напоминали, что перед миром — не пустота, а воля. Дзирэ стоял на краю разбитой лестницы, что некогда вела в сердце техно-храма Мора Силт. Его плащ колыхался в безветрии, словно чувствовал дыхание Памяти. Под мешковатыми хакама — босые ступни в варэдзи. Каждое его движение, даже стояние, казалось неподвластным времени, как будто он уже был здесь — и в прошлом, и в будущем.

Здесь, в этой мёртвой зоне Айэнграда, из-под земли извергались ржавые мано-гейзеры, истекая звуками прошлых сражений. Иногда они просто кричали — и ты слышал имена давно умерших. А иногда замолкали — и ты не слышал своего.

Именно здесь стоял он.

Высокий. Почти чудовищный. Рост более двух с половиной метров. Мускулы, будто высеченные из чёрного базальта. Светло-коричневые волосы, как бронзовые волны, были зачесаны назад. Его кожа — бледная, как слоновая кость, с отблеском свинцовой патины, будто металл пытается выбраться наружу. Из-под колен тянулись ремни, сплетённые из закалённой маны, а на плече отдыхала длинная, молчаливая Тришула.

Рандо Мёдзан.

Он не шевелился. Лишь глядел. Его темно-красные глаза — как сгустки спрессованной крови, горящие изнутри.

— Интересно, — произнёс Рандо, и звук его голоса, низкого, как гул землетрясения, затрепетал воздух.

— Что именно? — ответил Дзирэ, голосом, будто резаным ножом по чёрному шёлку.

— Ты носишь маску. Думаешь, она скрывает тебя?

— Нет. Она скрывает вас всех от меня.

Пауза.

— А ты любил когда-нибудь? — спросил Рандо, неожиданно.

— Нет.

— Правильно. — Он поднял Тришулу. — Потому что любовь, в частности, что ты воспринимаешь, — лишь тень истины.

И он двинулся вперёд.

Сначала — медленно, размеренно, как храмовая статуя, ожившая после столетий сна. Затем — резкий скачок, и земля треснула. Дзирэ едва успел поднять руки в блок, когда первая пара кулаков Рандо с грохотом врезалась в воздух, словно колокол времени. Вторая пара рук следовала сразу же, но Дзирэ, словно змеиный ветер, ушёл в сторону, выставив правую ладонь в захват и контратаку. Его движения были неестественно точны, лишены лишних рывков — каждый блок, каждый уворот, каждый удар был как идеальная формула.

Несмотря на физическое превосходство Рандо, Дзирэ балансировал, скользил, дышал через бой, как мастер, который уже десять тысяч раз танцевал этот танец.

Они разошлись, врезаясь в каменные стены по обе стороны древнего зала.

— Ну же, постарайся, — ухмыльнулся Рандо, круша землю ногами, высекая искры.

В следующую долю секунды его Тришула — Дыхание Грома — была уже в руке. Но Дзирэ исчез.

— Кагэцу! — раздался голос за его спиной.

Вспышка молнии — молниеносный сгусток, уже в ладони Дзирэ. Но Рандо, не оборачиваясь, поднял Тришулу назад и впитал молнию, как сосуд.

— Ты, видимо, забыл, кто из нас "Бог грома Айэнграда"?

Он провёл Тришулой по кругу, вызывая Дзэнрайкан — вращающееся кольцо, пылающее плазмой молний. Сила барьера создавала давление, будто гравитация сжимала к центру. Дзирэ с трудом сопротивлялся, его движения начали замедляться.

Но — и это было поразительно — Дзирэ не сопротивлялся. Он... растворился.

Прямо в тени, его тело разложилось на рой субатомных частиц. Не свет, не дым — отрицание материи.

И уже в следующий миг он оказался позади Рандо. Удар ноги — чистый, без излишков, с точностью до миллиметра — пришёлся в голову. Рандо взмыл вверх, как выстрел, врезаясь в облака. И уже в воздухе Дзирэ последовал за ним, как тень за искрой, обрушивая град ударов, каждый из которых мог обрушить горный хребет. Их скорость — не просто гиперзвуковая. Удары разрывали гиперзвуковой барьер снова и снова, создавая ураганы давления.

Рандо, наконец, рухнул вниз — его тело пробило сотни метров древней породы, оставив за собой кратер, по которому пошли трещины в десятки километров.

Сверху — в полной тишине — завис Дзирэ. Маска не дрожала. Только молнии мерцали по краям его ладоней.

— И всё же, — прошептал он, — ты силён.

Ветер, пахнущий ржавчиной и мокрым пеплом, шёл с западных границ Айэнграда. Мор Силт вновь оказался в центре внимания Ассамблеи — там, где не было дня и ночи, а гейзеры били маной, смешанной со временем.

После схватки между Дзирэ и Рандо Мёдзаном, шрамы остались не только на скале, но и на ткани самого мира.

Ретроспективное выгорание — люди, что когда-то жили в Мор Силт, больше не помнили, кто они. Свидетели боя теряли хронологию: "Сражение? Нет, я просто... шёл... но не знаю куда."

Причинно-следственные сбои — молодые отшельники забывали, почему они здесь. В деревнях рушились хроники. Некоторые записи в библиотеках менялись прямо в руках.

Вторичные Эхо — стали самой пугающей вестью. Серые силуэты, повторяющие движения, фразы, которые никогда не были сказаны. Один старик молился на берегу, глядя в воду, а рядом стоял он — такой же, только молчаливый, без глаз, повторявший его губами: "Я не молился. Ты не ты."

В Ассамблее всё чаще всплывало слово: “Разрушение истории”.

А Киоку Футо передали Акире артефакт — записывающее зеркало.

Оно было небольшим — ладонь длиной, обрамлённое в изогнутый обсидиан, с крошечной каплей живой ртути в центре. Он взял его в руки — и мир растворился.

Появилось изображение. Мутное, зернистое, как старый сон, но чёткое.

Юноша. Лет четырнадцати.

Его волосы, почти платиновые, собраны в небрежный хвост. Кожа бледная, холодная, как лунный свет. Тёмно-синие глаза, тянущие в себя, как глубокая ночь.

На нём — кимоно с узорами бамбука, просторная хакама, сандалии. Плащ, словно тень, развевался на ветру.

Он стоял перед старейшиной Харуки-Мура.

— …Но, если честно, вы ведь просто сперли Мугенмэн себе, — сказал он, не громко, но спокойно. — А потом вдруг “пропал” ещё один старейшина. Не совпадение ли?

— Ты осмелился? — старейшина подался вперёд. — Знаешь что… За твою дерзость, я впишу в Книгу Преступников такое, что за твою голову назначат миллион рё. Ты будешь не изгнанником — ты станешь символом предательства.

Мальчишка улыбнулся.

— Спасибо. Хоть где-то я стану символом.

Зеркало треснуло. Акира выронил его. Внутри была только тишина.

Через день, он прибыл на политическую конференцию.

Место — нейтральная зона, Гора Сандзюин, высоко в облаках. На террасах были расстелены кимоно и ковры, запах благовоний резал ноздри. Здесь собирались — не воины, а те, кто решали, где будут завтра воины.

Акира стоял в тени, в тёмно-синем кимоно. На плече — знак Ассамблеи. Он был молчалив. Не потому, что боялся — просто не знал, чего должен хотеть.

Он заметил его.

Цуёми Мизухара.

Тэнкан, глава Соры. Его доспехи — чёрные, но блестящие, как нефрит. Хитатарэ — сине-чёрное, с узорами волн. Волосы затянуты в эбоси.

Он смотрел на Акиру, как на инструмент. Не с ненавистью. Но как на нечто острое, что может порезать и врага, и хозяина.

Император Сэйкё, Камияма Шинра, был уже там. Его чёрная роба с золотыми краями, его белая тога, его лицо — неподвижное.

Он глядел не в глаза. Он глядел в вероятность.

Архонты стояли чуть поодаль.

Хонто Гэнрю — Аргентальный Дайсинкан, отвечавший за зеркало временных искривлений.

Нана Мию — Дайсинкан Рантэн, её глаза были всегда закрыты. Она “видела” то, чего не было.

Райдзан Доку — Дайсинкан Фуюно, заклинатель, чьё тело было наполовину техномагическим.

Зазвучали речи. Магическая дипломатия. Формулы и обвинения. Предложения и угрозы.

Акира не слушал. Он смотрел в небо. Оно было такое же, как и над его деревней, когда он был маленький.

И вдруг к нему подошёл один из дипломатов Сэйкё — Кацура Микэдзэ, худощавый мужчина с серыми глазами.

— Ты тот, кого называют сосудом Му Тенкай, могущественной небесной кометы, — сказал он. — Но скажи, Харуки Акира…

Он склонился ближе.

— А если бы ты не был сосудом Му — кем бы ты был?

Акира застыл.

Он открыл рот. Закрыл. Вспомнил… как молнии разрывали воздух. Как его боялись. Как никто не хотел сидеть с ним за одним столом. Как даже Итами... в конце концов стал жертвой во имя нового мира. Он хотел сказать что-то... что угодно.

Но в итоге ответил:

— Не знаю.

Кацура кивнул.

— Тогда, может быть, ты ещё не потерян.

Он вышел на террасу. Там, на краю, ветер трепал полы его хаори. Акира вглядывался в горизонт.

Впервые за долгое время — он почувствовал:

Не страшно не знать, кто ты. Страшно — если это за тебя знает кто-то другой.