Сосуд для Пустоты

Пустота. Необъятная, бесконечная, безмолвная.

Акира Харуки стоял один в этом безграничном измерении, словно потерянный среди бесконечного белого ничто. Его фигура казалась почти хрупкой на фоне этого бесцветного мира, где даже эхо терялось в своей немоте. Белоснежные волосы мягко колыхались, будто под лёгким дыханием ветра, которого здесь не существовало. Светло-голубые глаза юноши отражали эту пустоту, а белое лёгкое кимоно с символом полумесяца на спине — как знамение его сущности. Широкие хакама, на несколько размеров больше, придавали ему вид почти эфемерной фигуры. Он стоял неподвижно, молча — в самом центре своего "я". И ждал.

Внезапно, как трещина в самой ткани пустоты, образовалась фигура. Она не появилась — она проявилась, словно была здесь всегда, просто незримой.

Перед Акирой стояло нечто... божественное. Он не понял, что это, но он сразу понял, что это неизвестный небожитель.

Кожа — как слепящий снег, глаза — серебристо-белые, холодные и безжизненные. В зрачках выгравирован один символ: 無 — Пустота. Его кимоно сияло белизной, украшенное вышивкой в виде звёзд, а изящные серебряные браслеты на запястьях звенели как эхо Вселенной. Космос будто сам вложил в него свой голос.

Небожитель плавно, почти лениво создал из воздуха трон — великолепный, украшенный белыми обсидиановыми линиями и драгоценными камнями, словно из другого мира. Он сел на него, не сводя взгляда с Акиры.

— Кто ты... Или... — произнёс Акира, не зная, чего боится больше — ответа или молчания.

Небожитель мягко улыбнулся: — Меня зовут Му Тенкай. Представитель клана Тенкай. Тебе, наверное, интересно, как я здесь оказался?

Акира лишь кивнул.

Му встал с трона. Его движения были грациозны, как у существа, которое никогда не знало тяжести.

— Мощь Тенкай слишком велика для этого мира. Если объяснять кратко — само наше присутствие способно стереть Вселенную. Поэтому мы используем сосуды, чтобы существовать на этой помойке.

Он посмотрел на Акиру с лёгкой насмешкой.

— Ты — мой сосуд. Случайный выбор, но теперь мне с тобой возиться. Хотя... ты оказался занятным. Не совсем человек. В чём именно секрет — не скажу. Это было бы слишком просто.

Акира пытался осознать услышанное, но Му уже продолжал: — Ты, Харуки Акира, дитя судьбы. Приверженцы Космоса пытались вылепить из тебя героя, хотя бы в своих бездарных рассказах. Орудие "света" против Хаоса. Но всё это — лишь красивые сказки. Они презирают ману, но используют её, чтобы сражаться с такими, как я. Лицемерие.

Он снова сел на трон, и мир вокруг Акиры начал меняться. В пустоте начали рождаться космологические образы: спирали, сферы, миры, линии энергии, которые нельзя было описать словами.

Му показывал ему Вселенные, будто демонстрировал игрушки.

— Древние легенды гласят, что Тенкай могут уничтожить целую Вселенную одним вздохом. Это... правда? — спросил Акира.

Му расхохотался. Смех был пугающе спокойным. Он поднял ладонь — в ней сформировалась сложная, сверкающая спиральная сфера. Внутри — триллиарды абстрактных форм, движущихся в гармонии.

— Вот — целая альтернатива. Мир, где всё иначе. Не ты, а кто-то другой стал избранным. Не война, а мир. Не Камигари, а организация, помогающая бедным людям выживать.

Он медленно разжал пальцы, и сфера покатилась, словно подчиняясь гравитации Му, в сторону и разрушилась. Пространство содрогнулось. Взрыв энергетической волны сбил Акиру с ног. Его тело будто прижали к полу невидимые силы.

Му подошёл к нему, не испытывая никакого давления.

— Я сейчас уничтожил целую реальность. И это, Акира, — половина моей силы. Другая половина запечатана, я ослаблен ибо приходится возиться с тобой. Я даже не напрягся.

Акира лежал на полу, пытаясь дышать. Он не чувствовал боли — лишь безмерное давление. Он смотрел вверх, на Му, и в его глазах впервые появилась... не злость, не страх, а что-то иное. Озарение.

— Если ты настолько силён... Зачем тебе вообще сосуд? Почему не стереть всё?

Му снова сел. Его серебристые глаза немного прищурились.

— Потому что даже хаосу нужны правила. Даже бесконечность нуждается в якоре. И ты, Акира, стал моим якорем.

Он усмехнулся:

— Ты будешь разрушать. Ты будешь защищать. Ты сам не узнаешь, где добро, где зло. В один день ты убьёшь ради мира, а в другой — спасёшь ради хаоса.

Акира встал. Медленно. Он дрожал. Не от страха. А от чего-то... нового.

— Я не игрушка. Я не сосуд.

Му приподнял бровь.

— Ты — не сосуд. Но ты и не Бог. Пока.

Вдруг пустота начала рушиться. Всё пространство затряслось, будто другая сила пыталась прорваться.

Му обернулся в сторону трещин: — Похоже, просыпаешься. Жаль. Мы только начали.

Он подошёл к Акире, коснулся его лба пальцем.

— В следующий раз ты увидишь настоящих Тенкай. И тогда, возможно, ты выберешь сторону. Или создашь свою.

Му исчез.

Пустота растворилась.

Акира открыл глаза. Он был в непонятной резиденции — в реальном мире. За окном шумело небо. Его тело было покрыто потом. А сердце... стучало так, будто он только что пережил вечность.

Пол был выложен чёрным лакированным деревом, отражая отблески дневного света, пробивавшегося сквозь бумажные ширмы. Воздух в помещении был пропитан ароматом сандала и старых свитков. Резиденция, куда их привёл Сакимару Арима, напоминала настоящий политический центр — широкие открытые пространства, раздвижные стены, отделанные золотыми нитями и шелком, резные карнизы с изображением облаков и журавлей, а в дальнем углу — небольшой водяной сад с карпами кои, за стеклянной перегородкой.

Акира, все еще чуть истекающий потом от своего "сна", стоял босиком, чувствуя под ногами прохладу пола, рядом с ним — Акихиро, переступавший с ноги на ногу в своих сандалиях. Оба были в простой белой одежде пациентов: широкие штаны и свободные куртки, не защищавшие ни от прохлады, ни от чужих взглядов.

За низким, массивным столом из чёрного лакированного дерева с резными ножками сидел мужчина с холодной осанкой и глазами, как застывшее озеро в зимнюю стужу. Его лицо было бледным и узким, с тонкими губами и небольшими усами, аккуратно уложенными в духе столичной знати. Волосы — длинные, прямые, тёмные как ночь — были убраны в традиционную шапку эбоси. Одежда — тёмно-пурпурное хитоэ с вышивкой в форме стилизованных фениксов, скрывала движения, но не властность. Он слегка пошевелил кистью, отодвигая свиток, и проговорил с хриплой, но уверенной интонацией:

— Меня зовут Фудзивара Кэйшин. Я один из Гэнканов Ассамблеи Мудрецов. Думаю, вы понимаете, где находитесь.

Он смерил их взглядом, словно изучая не людей, а интересные, но подозрительные артефакты.

— При вашем сопровождении с Каэдэ Имуро, в Геккай-Мура был замечен очень мощный всплеск маны... Всё бы ничего, — Кэйшин перевернул одну из бумаг, — ведь Геккай-Мура занимается изучением Луны и древних божеств. Но дело в том, что мана была... божественного уровня.

Акира ответил, не отводя взгляда:

— Мы сами ничего не поняли и не знаем. Всё случилось в одно мгновение. Мы... отключились.

Акихиро кивнул, сдержанно, но серьёзно. Фудзивара Кэйшин прищурился.

— Слушайте, детишки... — его голос стал ниже. — Вы, видимо, не понимаете, с кем ведёте диалог. Не держите меня за дурака.

И в этот момент пространство вокруг изменилось. Будто сама комната сжалась, потолок стал ниже, воздух тяжелее. Неизвестная духовная энергия накатила волной. Не как мана, а как прямая воля. Акира и Акихиро мгновенно упали на колени — будто чьи-то руки схватили их за плечи и прижали к полу.

Сакимару, стоящий справа, не шелохнулся. Лишь его рукав чуть дрогнул, когда он медленно сжал кулак. Его бамбуково-зелёные глаза расширились, уловив силу, которой не ожидал даже он.

Кэйшин подошёл к юношам, медленно, с достоинством, будто совершая ритуал. Его голос был теперь ледяным:

— Иначе, это очень плохо кончится для вас.

И в следующую секунду давление исчезло. Всё стало прежним — будто и не было. Акира и Акихиро тяжело вздохнули и, шатаясь, встали.

Кэйшин вернулся за стол, сел и переглянулся с Сакимару:

— Сакимару... Когда прибудет Кинширо?

— Должен в течение дня прийти. Как мне известно... Сейчас он сражается с кем-то из Камигари, — отчеканил Сакимару, приглаживая одну из выбившихся из узла прядей.

— Наконец-то Кинширо взялся за истребление этой шайки... — фыркнул Кэйшин, затем снова посмотрел на юношей. — А что насчёт вас...

Он медленно наклонил голову.

— Можете уходить в свои лечебные палаты. Вы всё-таки выжили. И, можно сказать, убили двух представителей Камигари. Извините за грубость.

Тэнкьо оказался воплощением столицы эпохи Хэйан, но в тысячу раз масштабнее. Широкие улицы, вымощенные светлым камнем, вели к павильонам с высокими изогнутыми крышами. Тут и там разносились запахи благовоний, жареного мяса, сладкого риса и металла — кузницы, рестораны, лавки с артефактами, продавцы свитков, амулетов и даже экзотических масок.

Акира остановился, вдохнув аромат пшеничной лапши.

— Пошли есть сомэн (Тонкая пшеничная лапша). Мне кажется, я умру, если не поем что-то тонкое и горячее...

Акихиро, насупившись, резко отозвался:

— Сомэн? Фу. Это же безвкусные нитки. Вот удон (Толстая пшеничная лапша) — это настоящая еда.

Акира хлопнул его по голове:

— Сомэн — это утончённость. А удон — для деревенщины.

Акихиро тоже не остался в долгу — врезал ему ладонью по затылку:

— Лучше быть деревенщиной, чем жрать нитки!

Они перебранились ещё немного, а затем продолжили идти.

Вскоре взгляд Акиры привлёк небольшой павильон, укрытый красным навесом. Внутри были татами, низкие столики, а за стойкой — женщина в цветастом кимоно, подававшая сладости в фарфоровых блюдах.

— Глянь! Сладости! — воскликнул Акира и бросился внутрь.

Павильон был словно вышедшим из снов — шелковые занавески, звенящие стеклянные подвески, аромат моти и сиропа. На столе стояли:

— Моти (Липкие рисовые пирожки, измельченные в пасту) — тёплые, липкие, с пылу с жару;

— Амэ (Конфеты из солодового сахара) — янтарные капли сладости, словно застывшее солнце;

— И прочие изыски — с фасолевой пастой, с зелёным чаем, с цветочными ароматами.

Акира, не сдержавшись, накинулся на сладости — с жадностью и блаженством, как будто не ел год.

Акихиро лишь скривился:

— Я терпеть не могу сладости...

Акира, с полным ртом, пробормотал:

— Тфы не чфеловек...

— Зато не слипнусь в моти, как ты.

— Но ты и счастья в жизни не знаешь.

Они рассмеялись. Усталость от встречи с Кэйшином понемногу отступала, растворяясь в солнечных улицах Тэнкьо и простых удовольствиях. Но где-то там, далеко, за стенами столицы, война с Камигари всё ещё продолжалась.