Империя одного божества

Атрум III не вращался ни вокруг звезды, ни вокруг времени. Он парил в беззвёздной зоне мультипространства, за пределами всех карт, всех реестров, всех путей. Никакие хроники, даже Империи Сэйкё, не могли зафиксировать его положение — он был как шрам, выпавший из самой ткани мира.

Вместо неба — гладь, подобная лунному стеклу, тонко переливалась в градациях бледного синего и глубокого серебра. Ни одного облака. Ни единой тени. Свет — лишь иллюзия, искусственная, словно отголосок когда-то существовавшей звезды.

Среди этого антикосмоса — фигура. Небожитель, левитирующий, словно гравитация была добровольным соглашением. Он не излучал ни маны, ни божественной ауры — лишь ощущение, будто вокруг него не существовало причин. Только последствия.

— Значит… Шью хотел поглотить Божественное ядро этой планеты? — произнёс он, глядя вперёд.

Перед ним возвышалось Первозданное древо. Оно не имело листвы — лишь тонкие, почти иссохшие, но гигантские ветви, покрытые узорами, как если бы сама память космоса проросла в древесину. Корни — как миллионы канатов, уходили в каменные слои планеты, где когда-то был океан. С его верхушки — торчал игольчатый стебель, будто копьё, пронзающее тишину бытия.

Он подошёл ближе. Пространство вокруг него начало искажаться, словно планета пыталась сопротивляться. Древо зашевелилось. Из центра, где кора сливалась в спиральную воронку, медленно вышло ядро — сферическая капля света, размером с человеческую голову. Оно переливалось всеми спектрами, и его гравитация ощущалась даже без маны.

Небожитель протянул руку — но за его спиной возникли существа. Их было шестеро. Каждое из них — смесь ветра, плоти и заклинаний, как будто они были выращены из ошибок самого бытия.

И все закричали:

— Асура Тенкай! Асура Тенкай!

Названный Асурой небожитель даже не обернулся. Он только произнёс:

— Анкоку но Сёкубай.

В его правой руке появился длинный чёрный приёмник, излучающий тёмное свечение. Его форма напоминала посох бо.

Он метнулся вперёд — и в течение неизвестной микроскопической доли от наносекунды разрубил одного из тварей. Второй отлетел, но сумел подняться. Он раскрыл пасть и выплюнул залп чистой маны, но Асура подставил правую ладонь, поглотил поток — и отправил его обратно, только во сто крат мощнее.

Планетарная поверхность взорвалась. Образовалась трёхсоткилометровая воронка, из которой поднималась золотисто-дымчатая завеса.

Асура вернулся к ядру. Он вытянул левую руку, на которой замкнулись восемь кругов маны, образующих ментальный механизм. Сфера начала трансформироваться — уплотнялась, сжималась, пока не превратилась в плод, переливающийся багрово-золотым цветом.

Он с жадностью проглотил его целиком.

— Сойдёт. — сказал Асура, стирая остатки энергии с пальцев.

Затем он разрезал пространство, словно ткань, и шагнул в туннель времени и пустоты.

На Земле, в скрытой долине, под иллюзией древнего леса, находилось здание, которое выглядело бы храмом, если бы не стеклянно-железные антенны, уходящие в небо. Его стены — чёрный камень, украшенный барельефами, но с вкраплениями проводов, артефакторных батарей и ментальных конденсаторов.

На фасаде была табличка:

ウラジーミルの薬学研究所 (Фармацевтическая лаборатория Владимира)

В коридорах пахло благовониями и кислотой одновременно.

Внутрь вошли двое.

Первый — высокий мужчина, с серебристыми волосами, зачесанными назад, тонкими прядями у лба. Его глаза отличались: левый — лавандовый, правый — зеркально-серо-голубой, покрытый узорами, как звёздные карты. Его хаори — длинное, чёрное, под ним — белая рубашка с высоким воротом, и свободные чёрные штаны. На ногах — варэдзи с серебристыми вставками.

Второй — маленький старик, с затылком, как отполированный металл, и хитрыми глазами. Его плащ был алый, с серебряными знаками алхимии.

— Что ж, Владимир, — сказал первый, — расскажи мне, чего ты добился за тот временной промежуток, что я тебе выделил.

— Кагуэцу-доно... — старик слегка поклонился. — Мы... мы разработали, помимо новых образцов генов с Луны, ещё и пилюли маны...

— Пилюли маны?

— Да. Искусственное усиление объёма маны. После проглатывания — временное бессмертие и колоссальная мощь. Однако... побочные эффекты ещё изучаются.

— Понятно. — Кагуэцу улыбнулся одними уголками губ.

— Но это не всё! Мы создали Мэйдзюцу Соби!

Они прошли в гексагональный зал, окружённый стеклянными архивами и алтарями. На полу — мандала, внутри которой вращались антимагические шестерни.

Владимир провёл к стенду: 蓄導型 (Чикудо-гата).

Он снял артефакт-перчатку, на которой был мано-конденсатор, и надел.

— Этот тип позволяет записывать заклинания в арканокартриджи и активировать их даже при нулевом запасе мане. Однако совместимость нестабильна, м-мы уж-... уже почти решили…

Он задрожал.

Кагуэцу медленно подошёл ближе.

— Ты справился. Отличная работа. Не зря мы выделили столько рё на такие продвижения. — и с тихим шлепком положил ладонь на плечо Владимира. — Продолжай. Но не ошибайся.

И ушёл, растворившись в тени коридора.

Храм возвышался среди вековых деревьев, словно выбитый из самой памяти мира. Каменные ступени обвевал туман, а глиняные черепичные крыши отражали бледный свет заката. Внутри — простота и величие. Высокие колонны, запах старого дерева и благовоний. На стенах — фрески: спирали, звёзды, древние глаза, глядящие из других эпох.

Харуки Акира стоял перед фреской с изображением свернувшегося в кольцо дракона, над которым парила расплывчатая фигура — без глаз, без черт.

Зуйон Токуми, представитель расы Куразен, в церемониальном бардовом кимоно с затухающими символами, склонился над старым манопергаментом.

— Что же... — сказал он наконец, не поднимая взгляда. — Есть такой Тенкай, что по моей информации равен Кону Тенкай по боевому потенциалу. Только… он не ушёл в высшее измерение. Он жив. В теле. И, возможно, однажды появится здесь, на Земле.

Акира прищурился.

— А что будет, если он придёт?

Зуйон медленно поднялся и подошёл к Акире.

— Он уничтожит всё сущее, — спокойно сказал он. — Без злобы, без цели. Просто потому, что может. Ему не составит труда стереть нашу галактику одним взмахом руки. Пыль… станет смыслом.

Наступила тишина. За пределами храма трещали сверчки.

— Но… — добавил Зуйон. — У меня есть план. Чуть позже поведаю о нём тебе.

Он провёл пальцем по древнему иероглифу на фреске.

— 「下を視る者」– Тот, кто смотрит вниз.

Акира вздохнул, чувствуя, как холод проникает под кожу.

— Он… живое существо? Или нечто большее?

— В этом и суть, — кивнул Зуйон. — Мы не знаем. Никто не видел, чтобы он… улыбался. Он не знает, что такое гнев, радость, даже страх. В его лице нет ни черт, ни маски — только пустота.

— Тогда как он вообще существует? — выдохнул Акира.

Зуйон закрыл глаза.

— Некоторые думают, что он — неудавшийся бог. Созданный, но не завершённый. Возможно, даже старше Кона Тенкай. Его называют «Небожителем без души».

— И ты думаешь, он связан с Геккоку?

Зуйон посмотрел в сторону алтаря, где тихо трепетал свечной огонь.

— Не думаю. Я уверен. Один из бывших членов Геккоку, которого мы допросили до его... самоуничтожения, упоминал фигуру с двумя рогами, которая появлялась во снах, приказывала, но не говорила. Не приказывала словами. Только волей.

— Это…

— Асура Тенкай. — сказал Зуйон.

Акира замер.

— ...Значит, он уже здесь?

— Возможно. Или всегда был. Как фон, как ожидание катастрофы, которому всё подчиняется. Он — как сила гравитации. Невидимая. Но неизбежная.

Акира медленно кивнул.

— Тогда… что ты хочешь, чтобы я сделал?

Зуйон посмотрел на него. В его взгляде — было не уважение. А вера.

— Продолжай быть собой, Акира. Потому что, если он когда-нибудь посмотрит на тебя — ты должен быть тем, в кого стоит смотреть.

Каменная лестница древней библиотеки вела вниз, под землю, где воздух был сух, но пахнул чем-то свежим, почти новым — как если бы знание здесь не старело, а только зарождалось. Акира, Акихиро и Мива медленно проходили вдоль трещащих от маны книжных полок, над которыми дрожали артефактные светильники в форме бумажных журавлей.

— Что за место… — прошептал Акихиро, пока его пальцы касались книги, от которой пошёл лёгкий ток. — Словно оно само помнит больше, чем мы.

Они вошли в главный зал. Пыль, несмотря на абсолютную изоляцию, висела в воздухе, как в мандале, символизируя круговорот знания и забвения. Один за другим свитки начинали тускнеть. А затем — исчезать.

Сначала надписи побледнели. Потом — исчезли. Остались только слова, выбитые по центру одного из гранитных столов, покрытого рунами.

「記されざる者が来る」

"Тот, кто не записан, грядёт."

Акира вздрогнул. Что-то внутри оборвалось. В воспоминании — зияющая дыра. Он посмотрел на Миву.

— Рей... — начал он.

— Что?

— Нет… неважно, — он отступил на шаг. — Просто забыл.

Но внутри… в сердце было глухо. Как будто что-то вырвали. Он чувствовал, как цепь между воспоминанием и именем распадается. Как будто кто-то стёр важнейшую часть его истории и даже не оставил шрама.

След привёл их к храму, которого не было ни в одной карте. Он появился среди пепельного леса, словно вырос из забвения. Его не было, пока ты не шагал к нему. А когда ты делал шаг — он уже существовал всегда.

Они вошли.

Там… Он. Существо, не принадлежащее времени.

Каждый видел нечто своё.

Акира — старика в белом хитоэ, что держал в ладонях сандзю-но-котоба, посох из звуков.

Мива — девочку в кроваво-красном хаори, в глазах которой были звёзды.

Акихиро — воина, лицо которого искажалось с каждой секундой.

— Меня не звали. Меня никогда не было. Но вы меня создаёте… каждый раз, когда боитесь забыть.

Акира шагнул ближе.

— Я… — он сжал кулаки. — Попробую зафиксировать его.

Он активировал древнюю технику Кототама — магию слова, что, произнесённое с намерением, закрепляет явление в реальности. Мантра, сосредоточенная на имени. Но как только он начал, имя рассыпалось. Буквы разлетелись, словно зёрна пепла.

— Не работает… Имя слишком глубоко вытеснено…

Тем временем, в Киоку Футо создавался Отдел фиксации утекающих реальностей. Его возглавил Сэйгацу Хирара. Он лично записывал фрагменты ускользающих воспоминаний, используя серебряные зеркала и сосуды маны.

— Если мы не успеем… — говорил он. — Даже прошлое перестанет существовать.

В другой части мира, Дзирэ стоял у безымянного памятника, когда его тело дрогнуло. Он почувствовал утрату чего-то важного.

Он произнёс:

— Курокава… Рейдзи…

Тишина.

Имя глохло в горле, как будто его никогда не существовало.

— Так значит… Это тоже его работа?

Он поднял голову.

— Кагэкири… Мы с тобой связаны. Но я не позволю тебе украсть мою память. Я — не твоя пустота.

Его глаза сверкнули. Он почувствовал: следующая битва — не за силу.

А за то, чтобы не быть забытым.

Существует за гранью времени, на стыке небытия и самовозникновения, Яма-но-Кагэ — карманное мультипространство, созданное Асурой Тенкай миллионы лет назад, согласно субъективной шкале измерения. Оно не подчиняется законам природы, причинности, энергии, массы или света. Здесь нет прошлого, нет будущего — только пульс воли. Только импульсы самого создателя. По своим размерам Яма-но-Кагэ в 7.4 раза превосходит галактику IC 1101, самую крупную из известных во внешнем мире. Она включает в себя макроструктуры, подобные суперкластерам галактик, каждый из которых внутри себя содержит переплетённые пространства, не поддающиеся картографированию. Это не просто измерение. Это архив космического превосходства Асуры. Это лабиринт, в котором живёт его память. Это могила тех, кто посмел встать против него.

Структура этого измерения состоит из трёх частей.

Первая часть — Кагэно-Мицу. Внешняя оболочка. Прозрачная субстанция, наполненная светящимися газовыми струями, испускающими чистый свет без тепла. Этот свет не освещает — он стирает. Любая неавторизованная энергия, попавшая в Кагэно-Мицу, саморазрушается, как будто исчезает с уравнения. Пространство «отвечает» вторжению звуками из памяти вошедшего — обрывками голосов, дыхания, шёпота ушедших. Каждое дыхание здесь — прощание с самим собой.

Вторая же — Миракуру. Внутренний фрактальный лес. Миракуру — не лес в привычном понимании. Это реальности-ветви, бесконечно раздваивающиеся. Каждая из них — фрагмент уничтоженного Асурой мира: стертая планета, обрушившееся измерение, стертое царство. Эти ветви отзеркаливают свои судьбы и помнят, кто разрушил их. Здесь нельзя лгать — ложь выжигается самой тканью реальности.

И, наконец — Син’эн но Шин. Это центр Яма-но-Кагэ. Вечно вращающаяся спираль, окрашенная в багрово-золотой, словно срез крови и света. Это не место, а состояние. Любое существо, попавшее сюда, перестаёт быть телом. Оно становится формулой, архетипом, чистой концепцией. Здесь душа обнажается, и ты видишь себя не таким, каким был — а таким, каким мир тебя записал.

В центре находится Ивагами Рюсеки — Сердце и Якорь. Гиперструктура, размером с три сверхмассивные чёрные дыры, спаянных воедино. Из неё вытекают реки гравитации — вязкие потоки, искривляющие всё, к чему прикасаются. Они перетекают из ядра в разные регионы, переплавляя реальность. Асура способен управлять рекурсивной гравитационной инверсией — всё начинает отталкиваться от центров, разрушая структуру бытия. Или, например, манипуляцией расстоянием — две точки могут быть растянуты до бесконечности или схлопнуты в одно касание.

В целом, здесь нет "реальности". Здесь есть только Асура Тенкай. И то, что он решит считать реальностью.

Небо было пустым. Даже не тёмным — пустым. Без звёзд, без света, без глубины. Оно казалось плоскостью, натянутой над реальностью, как шёлковая ткань над лезвием клинка. Здесь не было ветра, не было границ. Только глухое, плотное тишино-пространство, где даже собственные мысли звучали слишком громко.

Асура Тенкай появился во вспышке искажённого света, шагнув в самую суть Яма-но-Кагэ. Он не просто вошёл. Он вернулся домой.

Асура вдохнул. Звук этого вдоха раскатился, как взрыв.

— Слишком… спокойно, — произнёс он.

Он щёлкнул пальцами. Пространство треснуло — и он оказался на мертвой планете, скрытой в глубинах Син’эн но Шин — сердцевины Яма-но-Кагэ. Планете, из которой когда-то извлекли Шинкаку. Поверхность была иссушена. Леса — выжжены. Облака — кроваво-красные, нависали, словно клочья рваной плоти.

— Здесь подохло слишком много всего, — хмыкнул Асура. — Воскрешу. Для разнообразия.

Он раскинул руки.

— Умидасу но Уроко.

Из пустоты перед ним вспыхнуло сияние. Закручивающаяся спираль из плоти, света и маны родилась в воздухе. Существо, что начало формироваться, вскоре ступило на землю.

Ростом оно было выше Асуры, около 2,5 метров. Тело покрывали золотисто-багровые пластины, что походили на полурасплавленные доспехи. Лицо — без черт, только выгнутые линии, словно выжженные в металле. На спине — четыре серо-дымчатых крыла, будто из сломанного стекла. В груди — вращающаяся сфера чистой маны, испускавшая едва слышимый хруст.

Асура усмехнулся.

— Посмотрим.

Существо издало гортанный, как у архаичного кода, звук и выбросило вперёд залп энергии — концентрированный луч, выкрученный в спираль. Но…

Асура не двинулся. Только глаза его вспыхнули серо-голубым свечением, узоры звёздных спиралей развернулись по зрачку.

— Кёкуген но Ме.

Луч рассыпался, как будто и не был послан вовсе. Пространство, где он существовал — просто перестало принимать его.

— Убедительно. Но не убедительно достаточно.

Он вспыхнул движением, оказавшись вплотную. Их кулаки столкнулись — земля под ними разлетелась, пробив несколько километров вниз. Тела слились в танце, их удары дробили небо, скручивали гравитацию. Каждый удар был как ядерный взрыв. Каждый вздох — как ревущая сверхновая.

Прыжок. Разрыв. Асура отлетел назад, завис на высоте, выпрямившись.

— Довольно.

Он протянул руку вниз.

— Анкоку но Сёкубай.

Из земли поднялись десять тысяч уменьшенных черных приёмников, спирально поднимающихся, как цветы смерти. Они пронзили созданное существо, пробивая его в десятках мест. Оно дёрнулось, после чего сразу же и застыло, парализованное.

Асура спокойно прошёлся вперёд. Его рука поднялась — лёгкий жест, как будто он рисует в воздухе линию.

Она прошла на уровне шеи.

Тишина.

Голова существа плавно соскользнула с плеч, не издав ни звука. Покой. Прах.

Асура взглянул на свою ладонь.

— Ничтожный результат.

Вокруг, как всегда, было тихо. Только Ивагами Рюсеки продолжала вращаться вдали, гудя собственной массой.

— Недостаточно. Мне нужен враг. Настоящий. Не отражение.

Он сделал шаг — и пространство разошлось, как занавес, открывая выход.

Яма-но-Кагэ вновь замерло.

Словно забытая картина…

Словно дыхание, которое никогда не было сделано.