Сияние голубых глаз

Меня зовут Каэдэ Имуро.

Я родился в тенистом горном селении, затерянном среди туманов и вековых деревьев, где люди поклонялись змеям, видя в них божественных посредников между нашим миром и чем-то, что они называли "потусторонней правдой".

Я никогда не видел в этом смысла.

Но для моего клана Каэдэ это было истиной. Истиной, ради которой они готовы были отдать всё. Даже собственных детей.

С самого детства меня называли избранным. Я родился с глазами, отличавшими меня от всех остальных: один глаз золотисто-желтый, как у питона, другой сапфирово-синий, глубокий, словно омут. Это было знаком. Они верили, что через меня змеиные духи будут говорить с миром.

Но я не хотел слышать их голоса.

С момента, когда я научился ходить, мне пришлось привыкать к яду. Меня заставляли пить отравленные отвары, втирать токсичные масла в кожу, вдыхать пары галлюциногенных грибов. "Твой организм должен стать неуязвимым", — говорили старейшины, пока мое тело покрывалось лихорадочным потом, а разум тонул в кошмарах.

Я был ребёнком, но умирал по несколько раз в неделю.

Тренировки были не менее жестоки. Мне не разрешали нормально есть — только сырые яйца и травы, "чтобы сохранить гибкость". Меня заставляли часами стоять в холодной воде, ожидая, пока кожа не начнёт трескаться.

Но самое страшное началось в девять лет.

Той ночью луны не было видно за облаками. Пламя факелов колыхалось в ритуальном круге, очерченном змеиной кровью.

На каменном алтаре лежала девушка. Она была из соседнего селения, и ей едва исполнилось четырнадцать. Её руки и ноги были связаны, рот заткнут кляпом. Но самое страшное — её глаза.

Глаза, в которых не было надежды.

Жертва во имя богов. Я должен был стоять в этом круге и наблюдать, как её жизнь угасает, как кровь стекает на камень, как старейшины возносят молитвы. Я должен был улыбаться, потому что это был "великий день".

Но я не мог.

Я бросился к ней, разрезал верёвки кинжалом, который всегда носил с собой. Старейшины кричали, но я не слышал их.

Мы побежали.

Но далеко убежать не удалось.

Меня поймали, прежде чем я успел выйти за границы селения. Девушке удалось скрыться, но я...

Мне не повезло.

Суд был коротким. Меня больше не считали избранным. Теперь я был проклятием, позором, отбросом, который предал свой народ.

Меня вышвырнули, словно уличного пса.

— Уходи, — сказал старейшина, швыряя мне под ноги свёрток.

Когда я развернул его, я увидел трёх змей. Светлых, ядовитых, шипящих.

— Теперь ты один из них, — сказал он. — Проклятие, что будет вечно жить в одиночестве.

И тогда я ушёл.

Я скитался годами. Моё тело привыкло к лишениям, но не к одиночеству. Трое змей были единственными, кто не отверг меня. Я научился понимать их, чувствовать их эмоции, видеть мир их глазами.

Голод и холод стали для меня обычным делом. Иногда я крал еду, иногда зарабатывал охотой на различных хулиганов, отступников и иных отбросов, используя яд своих змей как оружие.

Но я всегда был изгоем.

Пока не встретил его.

Старый заклинатель в чёрном хаори сидел на краю разрушенного храма. Я хотел просто пройти мимо, но он заговорил со мной.

— Ты выглядишь, как тот, кто познал истинное одиночество, — сказал он.

Я ничего не ответил.

— Хочешь силы? — спросил он. — Или хочешь умереть, как собака, в глуши?

Я не знал, зачем, но кивнул.

И тогда он забрал меня в ныне неизвестную мне деревню. Поселение, где тренировали лучших из лучших.

Там я впервые узнал, что мир больше, чем одно селение. Я понял, что могу использовать свою силу не для фанатичного поклонения, а для чего-то большего.

Я стал заклинателем.

Я стал Меикаку.

А затем — членом Джинтэнкаку.

В Джинтэнкаку я никогда не был "своим".

Тенсен и Сая... Они ненавидели меня с самого начала.

Тенсен, потому что видел во мне труса, который не ценит то, что имеет.

Сая, потому что считала меня эгоистом, который заботится только о себе.

Но ненависть началась после одной миссии.

Мы втроём получили задание — уничтожить группу заклинателей-отступников, которые скрывались в заброшенной крепости.

Бой был сложным. Они превосходили нас числом.

И я...

Я выбрал спасение своей жизни вместо того, чтобы прикрыть их.

Я не сбежал.

Но я не защитил их.

Их чуть не убили.

После той миссии Тенсен сказал:

— Ты никогда не станешь одним из нас.

А Сая просто смотрела на меня, как на пустое место.

Я не оправдывался.

Я знал, что был прав.

Но иногда мне кажется, что я всё ещё слышу в темноте их голоса.

И даже мои змеи не могут заглушить это.

Меня зовут Имуро Каэдэ.

И я проклят. Я не верю в судьбу.

Но есть моменты, которые нельзя назвать иначе, кроме как предначертанными.

Три года назад я потерял друга.

И в тот день я понял, что даже змеи умеют плакать.

Мне было двенадцать, но я уже был Меикаку и состоял в Джинтэнкаку. Тогда я ещё не осознавал, что это не честь, а проклятие.

Я был не один.

У меня был он — мой друг.

Его звали Хадзума.

Невысокий, с длинными тёмными волосами, тонкими бровями и большими бирюзовыми глазами, в которых, казалось, отражалась пустота самого неба. Он носил тёмно-зелёное хаори поверх лёгкого кимоно и хакама, а на ногах — обычные сандалии.

Он был хрупким на вид, но никто в Джинтэнкаку не мог сравниться с его грацией в бою.

Мы дополняли друг друга.

Я был точен, он — быстр.

Я анализировал, он импровизировал.

И, самое главное, я был молчалив, а он...

Он всегда говорил красиво.

Наша миссия была простой: уничтожить группировку заклинателей-отступников.

Они специализировались на скорости.

Но мы были быстрее.

Мы резали их тени, прежде чем они понимали, что уже мертвы.

Но один из них... он оказался показушником.

Те, кто знают, что им не выжить, обычно слишком много говорят.

— Ха! Ну и что, что вы из Джинтэнкаку?! Думаете, ваши звания что-то значат?! — орал он, размахивая окровавленным клинком. — Я видел сотни таких, как вы! Ничтожества, уверенные в своём превосходстве!

Я хотел его убить.

Но Хадзума вдруг шагнул вперёд.

Спокойно. Грациозно.

Он улыбнулся — лёгкой, почти насмешливой улыбкой.

— Цвети во всей красе, бездарность, — сказал он, его голос звучал спокойно и размеренно. — Но я — это цветок, до которого не дотянуться.

И тогда его тело разрубили пополам.

Я не успел даже моргнуть.

Отступник, который секунду назад стоял перед ним, внезапно оказался у него за спиной, держа окровавленный клинок.

Хадзума упал.

Его хаори медленно окрасилось в алый цвет.

Я смотрел.

Я смотрел, как его глаза, эти бездонные бирюзовые глаза, теряют блеск.

Я смотрел, как он пытается вдохнуть, но не может.

Я смотрел, как его губы шевелятся, будто хотят что-то сказать.

Но не говорят.

А потом я услышал смех.

Они смеялись.

Они смеялись, как будто это был спектакль, и мой друг только что сыграл роль шута, который упал в грязь.

Я упал на одно колено.

Я ударил кулаком о землю.

Треск.

Земля содрогнулась.

От удара в почве разошлась сеть глубоких трещин, превращая её в воронку, уходящую на несколько метров вглубь.

Внутри меня что-то взорвалось.

Я почувствовал, как кровь вскипает, как сердце бьётся слишком быстро, как змеи под моей кожей начали извиваться.

И тогда она пришла.

Из трещин в земле вырвалась тьма.

Чёрное пламя заструилось по воздуху, а из него медленно поднялась змея — гигантская, с рогами, сверкающими, как лезвия клинков, и глазами, наполненными чистым первобытным гневом.

Она взревела.

И мир содрогнулся.

За секунду всё вокруг превратилось в хаос.

Гигантская змея двинулась вперёд, уничтожая всё на своём пути.

Отступники кричали, пытались убежать, но их ноги уже погрязли в разрастающихся трещинах.

Они кричали.

А потом... замолкли.

Всё исчезло.

5 квадратных километров местности превратились в пустыню из опалённых костей и пепла.

Я стоял среди пепла.

И смотрел на тело Хадзумы.

Он был таким же.

Только холоднее.

Я медленно присел рядом с ним.

И провёл пальцами по узору его хаори.

Глубокий зелёный цвет, словно лианы, цепляющиеся за камни древних храмов.

— Ты был прав, — прошептал я.

Я протянул руку и аккуратно снял его хаори.

В тот день я дал себе обещание.

Этот цветок не дотянулся до солнца.

Но я сделаю так, чтобы он остался вечно.

С тех пор я ношу его хаори.

Я добавил узоры змеиной чешуи на спине.

Но цвет не изменил.

Он останется таким, каким был.

Тёмно-зелёным.

Как память, которая никогда не исчезнет.

Меня зовут Имуро Каэдэ.

И я больше никогда не позволю никому смеяться.

Небо этого мира было чистым, словно его только что сотворили. Оно переливалось оттенками прозрачно-голубого, как если бы тысячи рек слились воедино, создавая бесконечную гладь без единого облака. В воздухе витал легкий, почти неуловимый аромат чего-то знакомого и успокаивающего — будто эхо древних воспоминаний.

Гора, на которой сидел мужчина, не была обычной. Ее структура казалась невозможной: гладкие склоны переливались, словно сделаны из чистого лунного камня, а сквозь них мерцали слабые золотые линии, будто внутри текла сама магия мироздания. Ниже простирались леса, укутанные белесым светом, деревья в которых имели серебристую кору, а листья мерцали мягким голубым свечением. Где-то вдалеке текли прозрачные реки, воды которых сверкали в лучах невидимого солнца, но ни одна капля не падала вниз — они текли вверх, подчиняясь своим собственным законам.

На вершине, среди всей этой неземной красоты, сидел человек.

У него была бледная, почти светящаяся кожа, как у древних созданий, некогда сошедших с небес. Светло-голубые, растрепанные, но удивительно красивые волосы напоминали волны застывшего океана. Однако его самые примечательные черты — глаза. Они были лавандовыми, глубже, чем сама вечность, и в них сиял кандзи 終 (Шью; Конец), будто выжженный самой сущностью этого мира.

Одежда его была светлой — длинные рукава, плавно ниспадающие, а поверх — передник, разделенный на части, как будто сам воздух вокруг него подчинялся его движению. В руках он держал клинок, неизвестный ни одному миру. Светло-красный, без гарды, без рукояти, он словно мягко светился, но при этом не источал магии, как будто его суть была выше любых известных сил.

Этот мужчина был невероятно красив.

Рядом с ним стоял другой — массивный, словно сама скала, и крупный, как древние титаны. У него была такая же бледная кожа, но волосы — коротко обстриженные, того же светло-голубого оттенка. Его одежда была скрыта в плотных тенях, глаза не были видны, но само его присутствие внушало что-то первобытное.

Первый мужчина тихо произнес, глядя в пустоту:

— Дитя Земли, сияние голубых глаз однажды заставит тебя потерять все... Я предсказываю это.

Настоящее.

Голоса.

Акира слышал их, но не мог разобрать слов. Все вокруг было размытым, будто его сознание находилось между явью и сном.

Глубокий вдох.

Где-то поблизости пахло травами, легкий аромат целебных зелий щекотал нос.

Открыв глаза, он вспомнил, что находится в лечебном храме Тэнка-Мура. Его тело было одето в простую белую одежду — куртку с высоким воротом, широкие белые штаны, сандалии. Привычная тяжесть боевого облачения отсутствовала, что делало его немного уязвимым.

Тэнка-Мура всегда была союзником Харуки-Мура. Но теперь...

Теперь Харуки-Мура больше не существовало.

Но проблемы на этом не заканчивались. В деревню прибыли посланники Королевства Сора. Они требовали объяснений о событиях в Геккай-Мура, о разрушении Харуки-Мура и, что самое главное, о неведомой силе, пробудившейся в храме.

Имуро, как представитель Джинтэнкаку, должен был вести переговоры.

Всё усложнялось тем, что Ассамблея Мудрецов давно вела исследования о Луне, Тенкай и предсказаниях. Теперь кто-то из их числа, заклинатель ранга Гэнкан, может попытаться завладеть манускриптами Геккай-Мура.

Но...

Ожидался конфликт.

Акихиро ненавидел авторитеты. Точнее, он любил их дразнить — всегда в самый неподходящий момент.

Акира же просто не доверял никому после встречи с Итами.

А самый крупный из всех конфликтов зародился, когда один из посланников, Рэйкан выдвинул предположение:

— Харуки Акира связан с энергией Инь-Янь и должен быть взят под контроль.

Эта фраза спровоцировала цепную реакцию.

Имуро был против.

Тенсен и Сая — за.

Воздух в храме стал тяжелым.

Кто-то должен был первым сделать шаг.

И кто-то обязательно сделал бы.