Глава 3.0

Кинотеатр, несмотря на всю свою роскошь, был пуст.

Нет, конечно, здесь были люди — члены аристократии в шёлковых шарфах, бизнес-элита с золотыми запонками, политики с их вкрадчивыми голосами, сопровождающие их охранники в чёрных костюмах и ассистенты с планшетами в руках.

Но по сравнению с гулкими залами дворца или суетой саммита, это место дышало странной тишиной, почти уединением. Мягкий свет люстр отражался в полированном мраморе пола, а запах попкорна смешивался с тонким ароматом дорогого парфюма — странный коктейль, от которого чуть кружилась голова.

Мне хотелось… выйти из дворца.

Без Марч.

Огромные коридоры с их позолотой, вечная роскошь канделябров и гобеленов, услужливые слуги, кланяющиеся так низко, что кажется, будто они растворяются в коврах — всё это начинало надоедать.

Тяжёлое эхо шагов по мрамору, шорох штор, бесконечные взгляды, ловящие каждый твой жест, — это было как плащ, который не снять. А поход в кино? Это хоть крошка нормальности, лёгкий выдох среди всего этого театрального великолепия.

Я сижу в мягком кресле, обитом бархатом, в полутёмном зале, смотрю на экран. Пальцы лениво теребят край рукава — ткань тонкая, непривычно лёгкая для рук, которые когда-то сжимали руль танка.

Зал пахнет кожей сидений и слабым эхом чьего-то одеколона, а свет проектора режет полумрак, выхватывая лица зрителей — напряжённые, любопытные, скучающие.

Фильм идёт уже час. Драма — классика про восхождение и падение человека, который топчет мораль ради великой цели. Тёмные кадры сменяются резкими вспышками, музыка нагнетает, голоса актёров гудят в колонках, отдаваясь где-то в груди.

И вот он убивает друга.

По залу прокатывается лёгкий шум — шорох одежды, приглушённый ах, чей-то кашель. Кто-то в первом ряду ёрзает, будто хочет сбежать от экрана.

Я же просто смотрю. Уголки губ чуть дёргаются — не то усмешка, не то тень старой привычки.

Зло — это просто инструмент.

Люди говорят о добре и зле так, будто это фундаментальные силы, высеченные в камне мироздания.

Но правда проще: это два конца одной палки.

Так, конечно, на публике не скажешь — во всяком случае, уверен, что даже будучи на вершине страны не мог бы себе это позволить. Слишком много ушей, слишком много газетных заголовков.

Но пойди докажи. Моя память теперь — каша из подростковых переживаний, обрывков платьев и балов, смешанных с запахом солярки и гулом трибун.

Зло — это не что-то отдельное, с рогами и ухмылкой. Оно не просыпается с мыслью быть злым. Оно просто есть.

Как оружие — холодное, тяжёлое, послушное в умелых руках. Как деньги — шуршащие, пахнущие чернилами и властью. Как власть — густая, вязкая, обволакивающая, пока не поймёшь, что это ты её держишь, а не она тебя.

Вопрос не в добре или зле. Вопрос в том, чего ты хочешь и сколько готов выложить на стол. Если цель стоит того, метод — просто мелочь, деталь в механизме.

Серая мораль.

Но она не вычёркивает чёрное и белое — как в этом фильме. Я смотрю, как герой на экране сжимает нож, как слёзы блестят в его глазах, пока он шепчет что-то другу.

Горечь?

Да, она есть, цепляет за что-то внутри, но я лишь хмыкаю. Жертвенное лицо, раскаяние — красиво сыграно, только в жизни так не бывает.

Люди зовут что-то злым, когда оно бьёт по их интересам. Но дай тому же “злу” работать на них — и оно уже “неоднозначно”, а то и “необходимость”. Я делаю глоток воды — холод стекла щиплет пальцы, а горло чуть першит от сухости зала.

Герой на экране тонет всё глубже. Предательство — его лестница к успеху, но потом — треск, и он падает в яму, которую сам вырыл. Экран гаснет, титры ползут под тоскливую музыку.

— Глупости какие… — бормочу я почти про себя.

Это вымысел. Настоящие люди не рушатся от амбиций. Они рушатся, если цена оказывается тяжелее их плеч.

Зал заливает свет — мягкий, но резкий после темноты. Я встаю, чувствуя, как хрустят суставы этого юного тела, лёгкого, почти невесомого.

— Интересные мысли, Ваше Высочество.

Голос слева — низкий, спокойный, с лёгким лондонским акцентом.

Поворачиваю голову.

Рядом стоит мужчина. Высокий, лет пятидесяти, в тёмном костюме, сшитом так идеально, что кажется частью его кожи. Седые волосы зачёсаны назад, открывая острые скулы и глаза — спокойные, но с искрой любопытства. Типичный британский аристократ, от которого веет старым виски и кожаными креслами парламента.

Я без понятия, кто он. Но он явно пялился на меня весь сеанс.

Улыбаюсь — чуть криво, как привык.

— Какие именно?

Он делает лёгкий жест рукой, приглашая пройтись. Пальцы длинные, унизаны тонким кольцом с гербом — мелочь, но цепляет глаз.

— Вы не моргнули, когда герой перешёл черту. Обычно люди вздрагивают, даже зная, что это всего лишь кино.

Он что, фильм не смотрел, а меня разглядывал? Я хмыкаю, делая улыбку вежливее.

— Вы хотите сказать, я бесчувственна?

— Нет, что вы. Я хочу сказать, что вы наблюдательны.

Мы идём по коридору — стены обшиты тёмным деревом, свет тусклый, от ковра пахнет пылью и воском. Я жду, что дальше.

— Зло — это лишь перспектива, верно? — продолжает он, слегка наклоняя голову.

— Что вы такое говорите? — я состраиваю недоумение, чуть шире открывая глаза. Не буду же я вываливать всё, что крутится в голове. — Если так думать, то и убийство друга — норма?

Он слегка улыбается — уголки губ едва дёргаются.

— А вдруг отвлечёмся от фильма? В реальности друзья порой сами злодеи. Что тогда?

— Это не отменяет, что убийство — зло, — парирую я, чувствуя, как внутри загорается искра спора. — Иначе чем вы это прикроете?

Он останавливается, тень от светильника падает на его лицо.

— Простите?

— Я про то, что без морали всё рухнет, — говорю я, чуть наклоняясь вперёд. — Если, конечно, вы не найдёте ей замену.

— Вот оно что! — он усмехается, будто поймал мой ход. — Приятно видеть, как юная королевская особа умеет держать разговор.

— Принцесса Анна… ох, здравствуйте, лорд Грегори Аштон.

Чёрт.

Голос Марч режет воздух — твёрдый, с лёгкой дрожью. Мы уже в гардеробной, и меня тут же окружают охранники — их руки в перчатках ловко подают пальто, пахнущее шерстью и лавандой. Марч стоит у входа, её очки поблёскивают, светлые волосы чуть выбились из идеальной укладки.

— Давно не виделись, леди Марч, — кивает Аштон. — Вы сегодня оставили юную Анну без присмотра?

— Да, она настояла, — Марч бросает на меня взгляд, острый, как игла. — Хотя её выбор фильма меня удивил.

— Вот как, — Аштон хмыкает. — В её возрасте не хватает одних розовых мелодрам. Это по-взрослому.

Он смотрит на меня чуть пристальнее, и я выдерживаю его взгляд, чувствуя лёгкий азарт.

Спустя секунду он усмехается.

— Благодарю за разговор, Ваше Высочество. Вы — интересный собеседник.

— И вам спасибо, лорд Аштон, — киваю я, натягивая пальто. Он легко кивает и уходит, шаги гулко отдаются в коридоре.

Марч смотрит на меня так, будто я только что подожгла дворец.

— Анна, ты… знаешь, кто это был?

Её голос взволнованный, почти срывается. Но я лишь фыркаю — раздражение лезет наружу, и сдерживать его нет смысла.

— Стоп… — я делаю паузу, чувствуя, как лицо хочет скривиться, но держу его ровно. — Леди Марч, вы зря отбросили формальности.

Ударение на “формальности” — как выстрел. Спасибо Анне — её память подсказывает, как интонацией резать воздух.

— А… как пожелаете, — Марч чуть бледнеет, но кивает.

— И впредь делайте так всегда, а не только перед публикой.

— Я поняла.

— Пойдём, в машине расскажешь, кто это был.

Лорд Грегори Аштон. Советник премьер-министра. Серый кардинал британской политики. Вот с кем я поболтала. Ничего особенного.

Королевская резиденция, автомобили с личной охраной, светские приёмы… А теперь — школа.

Самая обычная школа в центре Лондона.

Ну, как “обычная”. Кампус огромный — белые здания с колоннами, газоны подстрижены до идеальных линий, дорожки выложены камнем, отполированным до блеска. Лучшие преподаватели, богатые дети в дизайнерских рюкзаках, элита с их холодными улыбками. Но формально тут и “талантливые дети” из простых семей — стипендиаты, чьи глаза горят надеждой, которой не суждено сбыться.

Решение прежней Анны.

Королевская семья обычно сидела за книгами дома или в закрытых пансионах. Но Анна настояла — “ближе к народу”. Хитрый ход: пресса в экстазе, одноклассники пялятся, титул “народной принцессы” блестит на первых полосах.

И вот я, тринадцатилетняя наследница короны, сижу за партой.

На уроке математики.

Учебник раскрыт — страницы пахнут типографской краской, учитель у доски чертит уравнения мелом, скрипящим, как старая дверь. Класс гудит — шорох тетрадей, приглушённый шёпот, лёгкий запах мятной жвачки от кого-то сзади. Мой взгляд скользит по лицам.

Дети.

Элита — наследники богатых фамилий. Манеры отточены, как ножи, часы на запястьях тикают дороже, чем машины учителей, улыбки уверенные, но глаза выдают игру за статус. Средний слой — умные, талантливые, без связей. Стипендиаты, чьи тетради исписаны аккуратнее всех, но кто не знает, что диплом — не пропуск в их мир. И учителя — строгие, усталые, верящие в систему, которая их же и держит на цепи.

Слушаю преподавателя. Его голос чёткий, методичный, мел стучит по доске, оставляя белую пыль в воздухе. Но проблема не в нём. Проблема в системе.

Образование — это не про ум.

Я имею в виду то, что досталось Анне.

Политики кричат, что образование — основа успеха. Но я видел, как власть берут те, кто умеет вертеть людьми, а не те, кто зубрит формулы.

Всестороннее развитие? Ха! Всё сводится к тому, чтобы уметь решать уравнения и писать рефераты по истории. Это должно вести к системному мышлению, но не ведёт. Гол в ворота тех, кто меряет ум дипломами и званиями.

Я лениво переворачиваю страницу, чувствуя, как пальцы чуть скользят по бумаге — руки всё ещё не мои.

— Ваше Высочество?

Поднимаю голову.

Учитель — высокий, лет пятидесяти, с очками на носу, в пиджаке, пахнущем старым табаком, — смотрит с вежливым ожиданием.

— Да?

— Вы сможете решить это уравнение?

Гляжу на доску. Память Анны шепчет — она была не дура в цифрах. Но я наклоняюсь вперёд, чувствуя лёгкий зуд любопытства.

— Сэр, а как вы считаете, если система образования так хороша, почему богачи и влиятельные — не отличники, а те, кто её бросил?

Класс замирает. Тишина гудит в ушах, кто-то роняет ручку — стук отскакивает от пола.

Учитель моргает, будто я швырнул ему вызов.

— Простите?

Я наклоняю голову, ухмыляясь.

— Если учёба — путь к успеху, почему миллиардеры — это те, кто дропнул университет, а не учителя математики?

Он напрягается, щёки чуть краснеют. В классе хихикают, шёпот пробегает волной.

— Знания дают возможности, но не все ими пользуются, — выдавливает он, поправляя очки.

— То есть система не держит слово? — подначиваю я, чувствуя, как сердце стучит чуть быстрее.

Он открывает рот, но звонок — резкий, как выстрел, — его спасает. Ученики вскакивают, стулья скрипят, учитель кидает на меня взгляд — смесь удивления и раздражения — и уходит, бормоча что-то.

Школа — это мини-версия мира

Я всегда это знал.

Свои касты, элиты, аутсайдеры, интриги. Ставки ниже, но механизмы те же. Я откидываюсь на парте, потягиваясь — тело лёгкое, но спина всё равно ноет по привычке.

Школьный двор гудит группами. Воздух пахнет мокрой травой и выхлопами от машин за забором.

Элита — дети политиков и магнатов, их голоса звенят холодной вежливостью, одежда кричит о статусе.

Средний слой — олимпиадники, спортсмены, будущие юристы, тянущиеся к первым, но знающие свою грань.

Аутсайдеры — стипендиаты, чьи рюкзаки потёрты, а глаза горят напрасной верой.

Но это все условное разделение.

Сижу на скамейке, холод дерева пробивает через ткань юбки, перебираю учебник, но смотрю на них. Кто с кем, кто боится, кто правит.

Обычные подростки? Нет. За каждым — фамилии, деньги, связи.

Я — просто принцесса.

Смешно.

После уроков часть идёт в боулинг. Традиция — расслабиться, забыть про статус.

Я иду следом, но не играть.

Посмотреть.

Боулинг — забавная штука.

Зал пахнет лаком и жареной картошкой, свет тусклый, шары гремят по дорожкам. Взрослые играют тут для “неформальности”, политики — для сделок.

А эти — искренне.

Крики радости, споры, смех — всё звенит в воздухе, как эхо казармы в лучшие дни.

Сижу в стороне, наблюдая. Ноги чуть болтаются — всё ещё учусь их держать.

— Ты не хочешь сыграть?

Ребекка Ллойд — дочка министра внутренних дел. Высокая, спортивная, улыбка широкая, уверенность бьёт через край.

— Не особо, — отмахиваюсь я, хмыкая.

— Боишься проиграть? — подначивает она, скрестив руки.

— Я не играю там, где выигрыш — пустышка.

Она смеётся, звонко, как колокольчик.

— Ты странная, Анна.

— А ты не искала игры покрупнее? — подмигиваю я.

Она фыркает и уходит. Я откидываюсь, чувствуя, как спинка скрипит.

Парень выбивает страйк, орёт, друзья хлопают. Честно, завидую — они просто живут. Я могу только притвориться.

— Анна, не уйдёшь же без игры?

Ребекка снова тут, с ухмылкой. С ней Генри Колридж — сын банкира, в свитере с гербом, Элеонора Фицджеральд — дочь медиамагната, с её тихим взглядом, и ещё пара элиты.

Встаю, беру шар — тяжёлый, холодный, чуть скользит в руках.

— Ну, поглядим, что выйдет.

Стиль важнее победы.

Иду вперёд. Не спешу, но внутри чуть колет — любопытно.

Проиграю. Боулинг — не моё. Но результат? Плевать.

Бросаю шар. Он катится, гремит, сбивает пару кегель, остальные стоят.

— О, не так плохо! — кивает Генри.

— Элегантно, но не в цель, — смеётся Элеонора.

Поворачиваюсь, подмигивая.

— А кто сказал, что цель — главное?

Она моргает.

— То есть?

Возвращаюсь, чувствуя лёгкость.

— Запомнят стиль, а не счёт.

Ребекка хмыкает.

— Тебе правда плевать, выиграешь или нет?

— Победа — это то, что сам выберешь, — скалюсь я.

Игра идёт. Я проигрываю.

И мне весело.

После боулинга — кафе.

Интерьер тёплый: кожаные диваны пахнут воском, деревянные столы блестят, свет мягкий, музыка в углу журчит, как ручей. Мы за длинным столом. Лимонады шипят, кофе пахнет горечью, я беру чай — горячий, с лёгким флёром бергамота.

Говорят про игру.

— Анна, ты не безнадёжна, — усмехается Генри, отпивая эспрессо.

— Но и не звезда? — подхватываю я, грея пальцы о чашку.

— Скорее, тебе важен стиль, — уточняет он.

— А я скрывала? — смеюсь я.

— Ты так живёшь? — подначивает Ребекка, крутя стакан.

— Иногда. Но след важнее результата.

Элеонора качает головой, улыбаясь.

— Опять загадки.

— Додумайте за меня, — подмигиваю я.

Смех. Говорят про школу, учителей.

— Грейсон уронил очки в кофе на истории! — хохочет Ребекка.

— И вещал, пока они тонули! — добавляет Генри.

Я смеюсь, чувствуя, как чай чуть расплёскивается.

Кто-то бросает:

— Анна, кем ты себя видишь?

Все затихают.

Глоток чая.

— Не знаю. Слишком много дорог.

Генри хмыкает.

— У тебя же всё есть — статус, связи.

— Вот именно, — киваю я, чувствуя азарт. — Выбор — это уже игра.

Они переглядываются.

Мы только начали.

Нашу «простую» жизнь.