Андрей Анатолиевич Молчанов
Сижу в кресле. Тяжёлом, будто оно впитало в себя все мои годы. Спина гудит, кости ноют — каждый сустав напоминает о том, сколько зим я пережил. Камера передо мной мигает красным глазом, словно хищник, поджидающий слабину. Журналист — молодой, гладкий, с улыбкой, которая кажется ненастоящей, — склонился ко мне, держа микрофон. Голос его доносится как сквозь вату, медленно пробираясь сквозь туман в голове.
— Андрей Анатольевич, — говорит он, растягивая слова, будто пробуя их на вкус. — Человек, оставивший след в истории своей страны. Более сорока двух лет у вершины власти. Позвольте спросить: какой момент в вашей жизни был самым переломным? Когда вы поняли, что руководить — это ваше?
Слова вязнут. Мысли ползут, как старый грузовик по раскисшей дороге. Приходится собирать их по кусочкам, чтобы выстроить ответ. Рот сухой, язык тяжёлый. Смотрю на него — он ждёт, чуть наклонив голову, но мне не нужно реагировать. Они все здесь, чтобы слушать меня. Я — центр.
Делаю вдох. Глубокий, но воздух будто застревает в груди.
— Это было… в армии, — начинаю я, и голос хрипит, как ржавый двигатель. Пауза. Долгая. Собираю силы. — Тогда я был командиром танковой роты.
Журналист приподнимает бровь, удивление в глазах. Молодой, он не понимает. Наверняка просто себе в голове рисует какую-то героическую картину сражений.
— Почему именно тогда? — спрашивает он, чуть подавшись вперёд.
Снова пауза. Мысли тянутся, как верёвка с узлами. Приходится разматывать.
— Это была… одна из самых сложных должностей, — говорю медленно, подбирая слова. — За всё отвечал. За людей, за технику, за бумажную кучу — ротное хозяйство, отчёты. А война… война всё это навалит сверху. И служишь.
Он кивает, но вижу — не до конца доходит. Продолжаю, выдавливая из себя фразы.
— Тогда была полная мобилизация, когда штат заполняли сомнительного качества рядовыми, часто старше меня самого раза в два, так и ещё откапывали старых офицеров запаса и ставили на должности выше моей. Бардак, в общем. Но в этом хаосе, когда я не был уверен ни в чём, мне удалось открыть для себя это самое чувство власти. Да, приходилось самовольничать. Делать так, как я считал нужным, но поставленные задачи выполнять. Это же касалось вообще жизни подразделения.
Журналист моргает. Кажется, он ждёт подробностей. Я вижу, как его пальцы сжимают ручку — хочет записать, но не знает, с чего начать. Усмехаюсь в голове. Диковинный мой опыт для него. Пусть разбирается.
— А как это проявлялось? — спрашивает он наконец. — Самовольство в армии ведь недопустимо.
Память оживает. Медленно, как старый кинопроектор. Останавливается на одном кадре. Грязь под ногами, запах горелого металла, крики. И трое парней, стоящих передо мной с опущенными глазами.
— Был случай, — начинаю я, и голос чуть крепче. — Начальство требовало наказать экипаж. Самовольно отошли с боя. Без разрешения. Пехота осталась без поддержки. Мог бы поддаться. Эмоции бурлили — мне самому досталось за их трусость. Мой заместитель с моральной поддержки, старый пузатый капитан, тоже подговаривал. Мол, нужно вывести их перед ротой, публично унизить, а потом отправить штурмовать посадки. Но…
Пауза. Вспоминаю усталость. Как будто снова чувствую тяжесть плеч, гудение в голове.
— Не было сил кричать. Вымотался. Да и уже банально к тому времени стал очень хорошо понимать, как работают люди. Потому просто… призвал их. Спросил, что случилось. Они признались, что струсили. Но я был слишком устал, чтобы рвать и метать. Прагматизм победил. Сказал: не буду наказывать. Спросил, готовы ли искупить вину.
Журналист смотрит, не отрываясь. Кажется, он пытается понять, к чему это. Я продолжаю, медленно перебирая слова.
— Они чувствовали вину. Солдаты меня уважали — это сработало. Один, правда, был из тех, кто только шкуру спасает, да и ещё окаянной баловался. Его уже отдельно пришлось послушать, как раз пока натягивали гусеницу. Он просто озвучил мне то, что наверняка крутилось в голове у каждого. Жаловался на то, что не хочет идти на убой за прогнивших политиков и всё такое. За работой, да и ещё когда тебя не перебивают, язык развязывается. Но после этот старый худощавый дед заплакал. Он знал, что я его в пехоту не отдам. В итоге тот экипаж гнал танк на самые горячие точки. Сам начальник бригады приказал мне перевести их. Но как раз в день, когда пришло распоряжение, они искупили трусость. Конечно, посмертно.
Останавливаюсь. Грудь сжимается — не от горя, а от тяжести памяти.
Журналист сидит напротив, молча. Его глаза — широкие, как у ребёнка, услышавшего страшную сказку. История об экипаже повисла в воздухе.
Но эта история ещё хранит уйму разных недосказанностей. Ведь не просто так наказывали «трусов». Это делалось, чтобы другим было неповадно. А я взял и сделал наоборот.
Да, помню, как после появились желающие высказать за несправедливость. Но были и те, кто зауважал меня ещё сильнее.
Журналист кашляет, будто пытается прогнать мою задумчивость, и наконец выдаёт:
— Это… впечатляет, Андрей Анатольевич. Но скажите, что подтолкнуло вас к политике после службы в армии?
Делаю глубокий вдох — грудь сжимает, будто тиски.
— Политика… — начинаю я, и голос дрожит, но крепнет. — По сути, власть в армии и власть в партии… схожи. Только цена другая. Точнее, можно себя в этом убедить. А так и там, и там механизмы схожи. В конечном итоге в центре всего люди… ну или ты сам.
Пауза. Длинная. Журналист кивает, но вижу — он ждёт больше. Руки мои лежат на подлокотниках, пальцы дрожат. Смотрю на них — старые, покрытые пятнами времени. Собираю остатки сил.
— Но мне хотелось выше, — продолжаю, медленно выговаривая. — Развилось чувство уверенности в том, что я способен изменить мир вокруг. Для этого полез в политику. Это как ловушка. Бесконечная лестница. Идёшь вверх, а перед тобой всегда новая ступень. Думаешь, достиг вершины, а нет — ещё одна. И так до конца.
Он моргает, записывает что-то в блокнот.
— Разница между теми, кто внизу, и теми, кто наверху… не такая уж большая, — добавляю, и голос чуть осекается. — Декорации меняются. В армии — грязь, танки, солярка, разные люди. В политике — кабинеты, костюмы, официоз, но всё те же разные люди. Каждый стремится к своему.
Голова тяжелеет. Мысли замедляются ещё больше. Журналист смотрит, но я уже не вижу его ясно. Камера гудит, будто отдалённый артиллерийский обстрел. Вспышка памяти — я стою на трибуне, народ кричит, а я чувствую: это моё. И вдруг — тьма. Падение. Лёгкость. Сон растворяется, и я проваливаюсь в пробуждение.
#### Пробуждение
Солнце медленно пробивается сквозь тяжёлые шторы спальни. Я лежу на огромной кровати с балдахином, утопая в мягких подушках, и смотрю в потолок. Сон… это было моё прошлое. Андрей Молчанов — уверен, что был именно им. А теперь я — Анна. Тринадцатилетняя принцесса.
Тело лёгкое, непривычное, но уже не такое чужое. С каждым движением я лучше понимаю, как оно работает: тонкие пальцы, гибкие запястья, лёгкая грация, которой раньше у меня никогда не было. А ещё волосы… Боже, сколько их. Они длинные, тяжёлые, струятся по плечам. Повернулся неудачно — половина прилипает к лицу. А ещё их цвет. Память подсказывает, что они крашеные. Что уж тут скажешь. Молодёжь.
Мне пришлось прокрутить ещё раз в голове: я — тринадцатилетняя девочка. Прекрасная, нежная, хрупкая. Но уже некоторые воспоминания, что, конечно, всё ещё сумбурны и мало мне понятны, подсказывают, что тут всё не просто так. Даже не знаю, насколько буду вынужден с этим потом столкнуться. Скорее я надеялся, что именно моё вчерашнее «перерождение» — просто сон. Но вышло наоборот. Теперь даже посетила мысль, что Молчанов — это порождение воображения.
Дверь открывается тихо, и в комнату входят слуги. Клара, главная горничная, строгая женщина средних лет, склоняется в поклоне. Я знал её имя. Вот так просто.
— Доброе утро, Ваше Высочество, — говорит она почтительно. — Вам подготовлена ванна. И врач здесь, чтобы проверить ваше самочувствие после вчерашнего.
Я киваю, садясь на кровати. Ноги чуть дрожат — тело слабее, чем я привык. Врач, невысокий мужчина с сумкой, подходит ближе.
— Позвольте осмотреть вас, Ваше Высочество, — говорит он, доставая тонометр. Манжета ложится на мою тонкую руку. Давление нормальное, пульс чуть выше обычного, но стабилен. — Всё в порядке, — заключает он. — Просто больше отдыхайте.
Клара кивает, и врач уходит. Я встаю, направляясь в ванную. Тело кажется невесомым, движения плавные. Что уж тут говорить, я почувствовал себя снова молодым… молодой.
Меня проводят в ванную — огромное помещение, больше похожее на мини-спа. Глубокая мраморная ванна, полумрак, приятный запах эфирных масел. Горячая вода уже налита, от неё поднимается лёгкий пар. Прислуга ждёт приказа, и я киваю.
— Можете оставить меня одну.
Клара слегка склоняет голову, даёт знак остальным, и дверь закрывается. Я медленно снимаю пижаму, оставляя её на стуле. Потом на автомате рука тянется к полотенцу, которое я накинул на голову. Не понял сразу даже зачем. Мысли плавали в памяти, и когда я это заметил, тут же проскочило воспоминание. Это часть ухода за волосами.
Хмыкнул себе под нос.
— Похоже, процесс передачи власти только начался.
Вода под ногами сначала щипала. Но после тепло расслабляло всё тело, окутывая кожу приятными ощущениями. Да, я не мог вспомнить, что сейчас голый. Точнее, голая, если говорить о физической оболочке. Кожа выглядит здоровой, даже отполированной. Аккуратная грудь, тонкая талия с плавным переходом к широковатым бёдрам, а дальше худенькие, как у Барби, ножки. Проще говоря, это именно то, что ожидаешь, когда представляешь себе принцессу.
Ладно. Хорошие новости: нет экзистенциального кризиса. Сажусь глубже, закрываю глаза. Не уродливый, не бесполезный. Красота тут на уровне. Это само по себе уже большой выигрыш. Я не удержался и поводил пальцами по всему телу, как бы знакомясь с ним, но уже тактильно. Ни о какого сексуального подтекста в этот момент в голове не было. Ну, пока я сам себя не осадил на этом. Скорее всего, из-за того, что я теперь девушка. Хотя бы физически.
#### Гардероб
После ванной я выхожу в лёгком халате, волосы — тяжёлые, тёмно-зелёные — липнут к плечам. Клара стоит у двери, готовая с подносом, но рядом появляется ещё одна фигура. Леди Кэтрин Марч, моя фрейлина. Её светлые волосы уложены идеально, очки поблёскивают, а взгляд — строгий, как у учителя перед экзаменом. Память Анны всплывает: она ненавидела то, что будет происходить дальше.
— Доброе утро, Ваше Высочество, — говорит Марч, её голос твёрдый, но вежливый. — Сегодня важный день. Вам подойдёт лёгкое белое кружевное платье. Оно подчеркнёт вашу невинность и милосердие — идеально для благотворительного ужина.
Клара кивает, доставая платье с полки. Белое, воздушное, с тонкими кружевами — будто для фарфоровой куклы. Внутри что-то щёлкает. Стремление бунтовать. Анна на публике — цветок семьи и популярная персона благодаря стремлению отличиться в благотворительности. Это было частью плана — образ "ангела во плоти", ступенька к власти и известности, о которой она мечтала. Да, я раскусил это наивное девичье представление о власти. Она мечтала быть королевой. Той самой, что обычно изображаются в дешёвых романах. Это были целые образы в голове. И они как-то не совпадали с тем, чем ей приходилось столкнуться.
Марч подходит ближе, её пальцы тянутся к моим волосам.
— Эти зелёные волосы… Они выделяют вас, конечно, но высший свет шепчется. Говорят, это слишком вызывающе. Может, стоит вернуться к более естественному оттенку? — Она поправляет прядь, будто я — кукла, которую нужно переодеть.
Я замираю. Внутри кипит. Мечта девочки рушится этой вполне себе разумной женщиной. Ну, во всяком случае, её доводы так звучат. Но я — не Анна прежняя. Андрей Молчанов не терпел, когда ему указывали, как жить. И теперь я не собираюсь подчиняться.
— Нет, — говорю я спокойно, но твёрдо. — Не хочу это платье. И цвет волос… сделайте его темнее. Максимально тёмно-зелёный. Это больше отражает аристократичность.
Марч замирает. Её глаза расширяются, она явно ждёт истерики. Лицо напрягается, и она переходит в наставнический тон, забывая о формальностях:
— Анна, ты должна понимать. Этот образ — твоя сила. Ты юна, хрупка, и белое кружево усиливает твой образ. Высший свет ждёт от тебя утончённости, а не… этого.
Я смотрю ей в глаза. Спокойно. Без дрожи.
— Леди Марч, — говорю я, чуть наклоняя голову, — я ценю ваши советы. Но мне нужен деловой костюм. Что-то практичное. А с цветом волос — это хороший выбор. Его просто нужно правильно реализовать.
Марч открывает рот, но слова застревают. Она смотрит на меня, будто впервые видит. Клара опускает платье, не зная, что делать. Тишина повисает. Марч сжимает губы.
— Мы же уже это обсуждали… — начинает она, думая, что это просто очередной бунт Анны.
Я её пресекаю.
— Леди Марч, поэтому вы должны быть знакомы с моей позицией.
Состраиваю строгий взгляд, рукой показывая Кларе, чтобы убрала с моих глаз это «недоразумение». Это был эксперимент. И он оправдал себя.
— Как пожелаете, Ваше Высочество, — произносит Марч наконец. По её лицу видна досада, но не столько моим серьёзным видом. Скорее, Анна умела добиваться своего через истерики, и фрейлина восприняла это как последнее предупреждение.
А вот сам стиль одежды меня не сильно волновал. Клара приносит костюм: белая блузка с лёгкими кружевами, тёмно-синие брюки, пиджак. Надеваю, смотрюсь в зеркало. Принцесса, но не кукла.
***
Дворец гудит — низкий гул голосов смешивается с шорохом шёлковых платьев и звоном хрустальных бокалов, что отскакивает от сводчатых потолков, расписанных золотыми завитками.
Воздух тяжёлый, пропитан запахом полированного дуба, воска от свечей, что потрескивают в канделябрах, и резким ароматом духов — цветы с горчинкой, как у выдержанного джина.
Люстры льются золотым светом, блики пляшут на стенах, где в золочёных рамах висят портреты предков — их строгие глаза будто режут сквозь дымку сигар и шампанского.
Благотворительный ужин — вечер, где элита спасает мир, не пролив ни капли своего “Боллинджера”.
Тема — “Защита культурного наследия”, но я чую: это вывеска для чеков и тостов, что звенят громче правды.
Сижу за длинным столом, скатерть белая, шуршит под локтями, передо мной тарелка — кусок рыбы в соусе, что пахнет морем и деньгами, рядом веточка зелени, будто с картины старых мастеров.
Вокруг голоса — низкие, с акцентами старых школ и лондонских клубов, пробиваются сквозь звон вилок и смех, что доносится от камина, где тлеют поленья, бросая тени на мрамор.
Я молчу.
Память Анны всплывает обрывками — крики, запахи, лица.
Английский — гладкий, как этот пол, и я говорю на нём без напряга.
Ну когда не мочу.
Справа Леди Кэтрин Марч, моя фрейлина.
Двадцать пять, светлые волосы уложены в тугой узел, очки тонкие, взгляд острый, как лезвие. Она кивает гостям через стол, её улыбка — маска, но я знаю: она держит меня на коротком поводке.
Память Анны дергается — её голос: “Ты не смеешь мне указывать, Марч!” — и звон разбитой чашки о мрамор.
Официант подходит, тень его падает на скатерть, запах крахмала от формы смешивается с воском. Лицо бледное, улыбка натянутая.
— Ваше Высочество, ещё сока?
— Да, — киваю я. Только сок. Шампанское — для тех, кто топит свои мысли в пузырьках.
Марч поворачивается ко мне, её голос тихий, но с лёгкой сталью:
— Анна, скоро речи. Ты скажешь пару слов о фонде — коротко, изящно, как мы обговаривали в среду.
Память — Марч в коридоре, её лицо красное: “Ты не можешь орать на слуг, Анна!” — и мой крик: “Они мусор, а не слуги!” Киваю, отгоняю видение. Пока слушаю.
Кресло напротив скрипит — садится лорд Томас Редклифф. Лицо морщинистое, как старый пергамент, борода седая, глаза — как угли под пеплом. Он кивает мне, потом Марч, его голос гудит, с йоркширским акцентом:
— Ваше Высочество. Леди Марч.
Марч улыбается, её тон лёгкий, но с глубиной:
— Лорд Редклифф, рада вас видеть. Вы ведь недавно были в Эдинбурге — слышала, тамошний музей обязан вам спасением Лоррена.
— Спасением? — Редклифф хмыкает, крутя бокал с красным вином, что пахнет ягодами и старым деревом. — Скорее, отсрочкой. Полотно чуть не сгнило, пока они спорили, кто заплатит за крышу.
Я слушаю краем уха. Память Анны — слуга на коленях: “Простите, Ваше Высочество!” — и её крик: “Ты уронил мой чай, болван!” Пытаюсь собрать осколки, но они тонут в гуле зала — шорох юбок, звон бокалов, треск поленьев в камине.
Марч наклоняется к нему, её голос мягкий, но острый:
— И всё же теперь оно висит в зале, благодаря вам. Такие вечера — наш способ удержать время, не дать ему стереть то, что мы ценим. Анна через фонд помогает регионам — Манчестер, Бирмингем.
Редклифф кивает, его взгляд скользит ко мне:
— Слышал. Мне понравился ваш перформанс, принцесса.
Память — кадры: женщина в белом платье, улыбка мягкая, толпа хлопает. Мать — королева Кэтрин. Умерла, когда Анне было три. Она не помнит её — только рассказы, записи. Смотрю на Редклиффа, голос мой — тихий, но с лёгким весом:
— Лицо помогает открыть кошельки.
Он хмыкает, Марч чуть прищуривается, но её тон остаётся гладким:
— Анна хочет сказать, что за этим стоит нечто большее. Фонды — не просто декорация.
Редклифф крутит бокал, запах вина смешивается с дымом камина:
— Нечто большее? Я дал двести тысяч на галерею в Глазго — через месяц они повесили новую люстру в фойе. Картины всё ещё в подвале, плесень жрёт.
К нам подходит лорд Харрис. Борода седая, взгляд острый, но скрытый за вежливой улыбкой. Он кивает мне, садится рядом с Редклиффом, его смокинг шуршит, запах одеколона — сандал и кожа — пробивается сквозь воск.
— Ваше Высочество, Леди Марч, — говорит он, голос глубокий, с лондонским акцентом. — Томас, опять про свою люстру?
Редклифф крякает:
— А что ещё? Они потом клянчили сто тысяч на крышу. Дырка осталась, зато фойе сияет.
Харрис усмехается:
— Это благотворительность. Половина уходит на фойе, половина — на газеты. Главное, чтобы “Таймс” написала: “Меценаты спасают наследие”.
Марч наклоняется вперёд, её голос становится чуть глубже:
— Но ведь результат есть. Новый зал Тициана в Национальной галерее — прошлая неделя. Анна там была, между прочим.
Память — запах краски, гул голосов, кадры матери: она режет ленту, толпа хлопает. “Ангел во плоти”. Отгоняю, молчу.
Харрис смотрит на меня:
— Ваше Высочество, вы так тихо сидите. Что думаете об этом всём?
Марч тут же вмешивается:
— Лорд Харрис, Анна просто слушает. Ей нравится, когда говорят люди с опытом.
Глупости. Мне откровенно не до этих людей с их непонятным для простого человека мышлением. Меня разрывают воспоминания и переживания Анны.
— Люди с опытом всегда знают, что важно. Люстры или подвалы — вы ведь лучше меня видите, где ценность.
Пришлось сплюнуть им чего нибудь.
Марч смотрит на меня, её пальцы чуть сжимают салфетку. По ее чуть сморщенному лбу читалось что-то вроде просьбы остановиться.
Харрис щурится, его голос становится чуть острее:
— Как не бережно сказано. Но да у меня самого ощущение что Томас только в этом и разбирается.
Хорошая шутка.
Редклифф крякает:
— Чёрт, она права. Я выбрал люстру — и что? Газеты пели, а подвал молчал.
Атмосфера запела. Улыбки на напыщенных лицах наконец стали быть похожими на искрение. Марч тут же расслабилась. Я увидел это по ее плечам. Она их опустила, давая своей тонкой шее показать себя.
Я просто должен был это поддержать:
— Значит, вы знаете, что продаётся. Главное, чтобы покупали.
Зал гудит — шорох платьев, звон бокалов, треск
***
Речи закончились. Моя была короткой — пара слов о фонде, улыбка, хлопки. Зал гудит тише, гости расходятся к каминам и балконам, запах сигар смешивается с холодным воздухом из приоткрытых окон.
Мы с Марч идём по коридору — мрамор под ногами холодный, шаги эхом отскакивают от стен, где портреты сменяются зеркалами.
Фрейлина останавливается у окна.
— Анна, ты сегодня была великолепна. Вела себя достойно, влилась в разговор, как взрослая. И твоя речь — короткая, но все улыбались. Его величество король будет доволен.
Чувства Анны — её гнев, её усталость — теперь мои. И я недоволен. Не спешу, но мысли ясны: Марч — либо убрать, либо переставить. Говорю тихо, но твёрдо:
— Спасибо, Леди Марч. Но мне не нравится, как это работает.
Эта девушка позволяла себе говорить со мной неформально.
Она поворачивается, её бровь чуть приподнимается:
— Что именно? Ты была идеальна.
— Идеальна… — спрашиваю я, глядя в её глаза, — небось похожа на королеву Кэтрин.
Марч замирает, её голос становится тише:
— Анна, твоя мать была…
— Ангелом во плоти, — прерываю я. — Но я её не помню. И не хочу быть той, кем вы меня делаете.
Марч сжимает губы, её тон становится острее:
— Она была символом, Анна. Люди её любили. Ты можешь быть такой же — это твой путь к влиянию.
— К влиянию? Сердца людей это хорошо. Только вот это и ограничение. Скажем, ты предлагаешь мне стать заложницей силы.
Она открывает рот, но шаги за спиной обрывают её.
— Аннет, Марч, — голос за спиной ленивый, с насмешкой.
Поворачиваюсь.
Принц Филипп.
Высокий, подтянутый, волосы тёмные, уложены небрежно, но с расчётом, улыбка — смесь обаяния и яда.
Память Анны вспыхивает — его голос: “Маленькая принцесса, мечтаешь о короне? Смешно!” — и её крик в ответ: “Ты сам такой же, только трус!” Старший брат. Отношения — как натянутая струна, готовая лопнуть. Мечтатель, как она, но он всегда подтрунивал, дразнил её за “кукольные” амбиции.
— Филипп, — говорю я, голос ровный.
Марч кивает ему:
— Ваше Высочество.
Он смотрит на меня, ухмылка ширится:
— Вижу, ты принялась играть свою матушку? Смешно конечно наблюдать твои нелепые потуги. Хоть к тебе и приставили леди Марч…
Юный фраер специально подошел как можно ближе. Его взгляд быстро скользнул по фрейлине, а после остановился на мне в надежде наблюдать за реакцией добычи.
Ну, он не многим старше Виктории. Может, королевская изоляция не подарила ему никаких других развлечений, кроме как смеяться над тринадцатилетней девочкой.
— Ты это тоже заметил? Мне такой перформанс не идет.
Он замирает, потом смеётся — громко, но с ноткой напряжения:
— О, наша принцесса выросла. Марч, что ты с ней сделала?
Похоже, это была реакция на мое спокойствие.
Марч молчит, как бы понимая свое положение.
— Слушай, сынок… — я осёк себя. Вырвалось, ей-богу. — Я устала. Не до тебя.
— Хаха… Ты что, совсем с ума сошла? Какой я тебе сынок?
Да, лицо у этого юноши было прямо перекошено. Ну, я правда имел неосторожность сказать лишнего. Сказывается усталость. Слишком непривычно жить чужой жизнью.
— Я все сказала. Мне пора.
Пока ряженый принц пытался размахивать руками, как бы делая ситуацию еще более комичной, я пытался ретироваться. Марч последовала за мной.
— Эй, мы не договорили! Думаешь, твое совершенно неподобающее поведение тебе будут всегда прощать?
Да, нужно было идти и не оборачиваться.
— Тебя же просто вырастят, а потом выдадут за какого-нибудь старого барона.
Идущая рядом фрейлина, похоже, одобрила мой ход. Ну, ей и Филиппу, конечно, неведомо, что той Анны, которую они знали, уже нет.
Сам пока без понятия, как оказался в этом теле, но всё же я адаптируюсь.
Нужно только время.