Глава 58.0

Часть 1. Буферная зона

Полгода. Июль плавил асфальт за окнами Букингемского дворца, но внутри Восточного крыла царила вечная, консервированная прохлада. Кондиционеры гудели на одной ноте, усыпляя бдительность.

Я сидела чуть в стороне от длинного стола из красного дерева. Двадцать третье совещание за эти месяцы. Министр энергетики бубнил про Венесуэлу третью неделю подряд. Одно и то же: национализация, перебои поставок, паника в Техасе. Его голос звучал как сломанное радио, настроенное на частоту «Безнадежность».

Телефоны в комнате Совета были запрещены. Строжайше. Это правило соблюдали даже принцы. Я достала смартфон, положила на колени под прикрытием столешницы и провела пальцем по экрану. Чарльз, сидевший во главе стола, скосил глаза, увидел, но промолчал. Министр старательно смотрел в свои бумаги, делая вид, что нарушение этикета ему привиделось.

Мой «Оракул» беззвучно транскрибировал речь, выделяя тезисы жирным шрифтом: «Риск дефицита — высокий». «Решения нет». «Нужен посредник».

Я зевнула, деликатно прикрыв рот ладонью. ИИ тут же сохранил файл в папку «Венесуэла». Запоминать имена и цифры самой стало утомительно — зачем забивать голову мусором, если есть цифровая память?

Полгода назад я думала, что буду здесь просто красивой декорацией. Ну, знаете, делать умное лицо, важно кивать и иногда вставлять реплики, чтобы оправдать свое присутствие. Оказалось — почти так и есть, но с нюансом. Выяснилось, что взрослые мужчины в дорогих костюмах панически боятся звонить друг другу напрямую.

Потому что звонок — это протокол. Протокол — это бумага. Бумага — это след, который «вдруг потом припомнят» на парламентских слушаниях.

Поэтому звонят мне. Я ничего не подписываю. Я — буферная зона. Я просто пью шоколад и слушаю, как они жалуются друг на друга, а потом передаю суть без истерик и лишних прилагательных. Очень удобно.

— Благодарю, господа, — голос Чарльза прервал мои мысли. Сухой, как пергамент. — Продолжим консультации в четверг.

Лорды зашуршали, поднимаясь, скрипя стульями и коленями. Я встала последней, не спеша сунула телефон в карман жакета. Ричард, проходя мимо, кивнул мне. Сдержанно, без улыбки. Они привыкли. Я стала частью интерьера. Дорогой, немного раздражающей, но необходимой мебелью, без которой комната кажется пустой.

Я вышла в коридор. Пустота, портреты предков, запах мастики и старой пыли. Маркус и леди Марч возникли из бокового прохода, как две тени.

— Ваше Высочество. — Маркус открыл папку. Никакой суеты. Только факты.

— Маркус, вы проверили расписание на вечер? — спросила я, не сбавляя шага. Но шаг был мой — чуть медленнее, чем принято в этих коридорах, где все вечно куда-то бегут. Им приходилось подстраиваться под мой ритм.

— Да, мэм. Три пропущенных от Новицкого.

— Опять? — я поморщилась. — Что ему нужно?

— Вероятно, хочет подтвердить ваше участие в приеме. И обсудить «перспективы».

— Свяжитесь с его секретарем. Скажите, я перезвоню, если найду время. Или настроение. Сейчас нет ни того, ни другого.

— Понял. Еще представитель Бразилии. Детали по торговому соглашению. И кто-то из Австралии, код правительственный.

— Австралию в лист ожидания. Бразилию... пусть пришлют справку. Читать документы проще, чем слушать их португальский акцент.

Мы шли по бесконечному красному ковру, заглушающему шаги. За окнами серым занавесом висел лондонский дождь, смывающий июльскую жару.

— Сводка медиа, — Маркус перевернул страницу. — После последних фото с приема активность в сети выросла. Обсуждают вашу помолвку.

— Дату свадьбы уже придумали? — без интереса спросила я.

— Таблоиды спекулируют на следующем годе. Блогеры пишут, что вас «продали в рабство Пембрукам». Хэштег #SaveAnna снова в трендах.

— Пусть пишут. Пока они меня «спасают», рейтинг держится.

Мне было всё равно. Помолвка дала мне статус. Кольцо на пальце работало как магнитный пропуск в кабинеты, куда детей не пускают. А свадьба... Свадьба — это когда-нибудь потом. Может быть. Лет через пять. Или никогда. Сейчас это просто полезный аксессуар к биографии, вроде красивой броши.

— И главное, — голос Маркуса стал чуть более деловым, возвращая меня к реальности. — Четыре запроса на личную встречу. Один срочный. Андрей Захаров. МИД России.

Я остановилась. Захаров. Лично. Это было необычно.

— Где он?

— В Кларенс-хаусе. Ждет.

— Давно?

— Полчаса.

Я посмотрела в окно на мокрый двор. Россия и Индия буксовали с танковым контрактом уже год. Если приехал Захаров — значит, они в тупике. А тупик — это интересно. В тупиках обычно меньше всего правил и больше возможностей для манёвра.

— Пусть подождет еще десять минут. Нельзя баловать гостей излишней пунктуальностью, это расслабляет.

— И еще, — Маркус не закрывал папку. — Президент Аргентины. Хавьер Родригес.

— А, тот эксцентрик, — я вспомнила новости. — С бензопилой и лозунгами?

— Именно. Он в Лондоне с официальным визитом. Прием у премьера прошел... прохладно. Протокол, Фолкленды, старые обиды.

— И теперь он хочет ко мне?

— Запрос на неформальную аудиенцию. В четыре часа.

Я усмехнулась. Никто не хочет с ним разговаривать официально, чтобы не мараться об его репутацию. А он лезет в форточку. Упорный.

— Подтвердите Аргентину, Маркус. Мне скучно смотреть на постные лица наших министров. Хочу посмотреть на живого анархиста.

— Слушаюсь.

— И распорядитесь насчет чая в Кларенс-хаусе.

— Эрл Грей?

— Нет. — Я посмотрела на него строго. — Горячий шоколад. Густой. И без сахара для господина Захарова. Терпеть не могу чай, вы же знаете.

Часть 2. Сладкий яд дипломатии

Малая гостиная Кларенс-хауса — единственное место, где камин топили даже в июле. Чарльз любил сухое тепло, а я просто любила смотреть на огонь. Это успокаивало и помогало думать.

Захаров стоял у окна, изучая мокрый английский сад. Спина прямая, плечи напряжены. Советская школа. Они всегда стоят так, будто ждут выстрела в спину или команды «Смирно».

Я сидела в глубоком кресле, поджав ноги (вопиющее нарушение этикета, но кто в этой комнате мне сделает замечание?), и держала двумя руками большую чашку. Не чай. Терпеть не могу этот английский культ кипятка и листьев. Густой горячий шоколад. Сливки сверху уже начали таять, превращаясь в сладкую пену. Маленькая детская радость, за которую Маркус, наверное, мысленно закатывал глаза.

— Андрей Юрьевич, — я негромко позвала его, не вставая. — Садитесь. Вы загораживаете мне вид на дождь.

Он обернулся. Взгляд цепкий, сканирующий. Искал подвох.

— Ваше Высочество.

Сел он аккуратно, на край дивана. Чай, который ему принесли, остался нетронутым.

— Мы в тупике, Анна, — сказал он сразу. Никакой погоды, никаких светских реверансов. Хорошо. Я ценю людей, которые экономят мое время. — Дели уперся. Им нужны технологии двигателя. Полный цикл. А мы не можем создать себе конкурента своими руками.

Я сделала глоток шоколада, прикрыв глаза. Вкусно.

— «Не можем», — лениво повторила я, слизывая сливки с губы. — А почему?

— Потому что если они научатся лить эти двигатели, через пять лет они продадут танки в Африку. А мы останемся ни с чем.

— Глупости. — Я поставила чашку на блюдце. Звон фарфора прозвучал неестественно громко. — Им не нужен двигатель, Андрей. Им нужна картинка.

Захаров нахмурился, его брови сошлись на переносице.

— Я не понимаю.

— Верма — политик. У него выборы через два года. Ему нужно перерезать красную ленту на заводе и сказать в камеру: «Смотрите! Мы сделали это сами! Великая Индия больше не зависит от иностранцев!». Ему нужна форма. Пафос. Гордость нации. — Я потянулась, расправляя плечи. Спина затекла сидеть на этих бесконечных совещаниях. — А вам нужна суть.

— Суть — это технологии, — жестко отрезал он.

— Нет. Суть — это то, из чего эта технология сделана. Тридцать лет дипломатии, а застряли на очевидном. — Я улыбнулась уголками губ. — Отдайте им чертежи. Пусть строят свои заводы. Пусть Верма получит свои заголовки в газетах. Но сплавы... Лопатки турбин требуют монокристаллического литья. Броня требует присадок, которые варите только вы. Без вашего металла их двигатель расплавится через сто километров.

Захаров замер. В комнате стало слышно, как трещат дрова в камине.

— Вы предлагаете посадить их на сырьевую иглу?

— Я предлагаю вам перестать жадничать на бумажках и начать зарабатывать на неизбежном. Без ваших заготовок их завод — просто ангар с дорогими станками. Вы отдаете им «самостоятельность» в кавычках, а сами держите руку на кране.

Он молчал. Я видела, как в его глазах крутится эта мысль. Она была простой. Очевидной.

— И деньги, — добавила я, снова берясь за чашку. — Возьмите процент с экспорта. Назовите это «лицензионным сбором за техническое сопровождение». Пусть продают танки хоть марсианам. Но с каждой проданной машины — десять процентов вам.

— Генералы будут в ярости. Они считают, что секретность — это сейф с бумагами.

— А вы объясните им, что секретность — это когда враг имеет чертеж, но не может сделать деталь, потому что у него нет нужной руды. Это высший пилотаж, Андрей. — Я посмотрела ему в глаза, и на секунду мой взгляд стал тяжелее, чем полагается подростку. — Я не предлагаю вам решение. Я предлагаю вам позицию. Если вы придете к Верме с этим — «Мы даем вам лицензию, но материалы наши» — он согласится. Потому что для избирателя это победа. А мелкий шрифт никто не читает.

Захаров медленно выдохнул. Откинулся на спинку дивана, впервые за встречу расслабив плечи.

— Знаете, Анна... Иногда мне кажется, что вы старше, чем написано в вашем паспорте.

— Мне просто лень спорить, — я пожала плечами. — Проще найти вариант, где все довольны, и пойти спать.

— Я передам это предложение. С формулировкой о «сохранении технологического контроля через материальную базу».

— Звучит умно. Им понравится.

Он встал. Я осталась сидеть.

— Когда будет решение? — спросил он.

— Я позвоню Верме вечером. Скажу, что «убедила» Москву пойти на уступки ради дружбы народов. Он будет считать, что продавил вас. Вы будете знать, что держите его за горло. Все счастливы.

Захаров коротко усмехнулся, поклонился и вышел.

Я допила остывающий шоколад. Ничего гениального я не сказала. Это же просто логика. Если не можешь запретить — возглавь и продай билеты.

Часть 3. Призраки прошлого

Как только дверь за Захаровым закрылась, я потянулась в кресле, чувствуя, как хрустнул позвонок.

— Маркус.

— Да, мэм? — он возник бесшумно.

— Убери чашку. И если Захаров перезвонит — меня нет. Я занята. У меня... подростковая меланхолия. И подготовь справку по Аргентине. Только краткую. Мне не хочется читать воду.

Маркус исчез. Я прикрыла глаза. Схема с Индией была красивой, но я знала, что миром правит энтропия. Если сделка сорвется из-за несварения желудка у какого-нибудь генерала — мне плевать. Я ничего не подписывала. Моя репутация — тефлон.

Дверь снова скрипнула, но иначе. Шаги тяжёлые, женские, без стука. Каблук бьёт в пол с претензией. Я приоткрыла один глаз.

Маргарет. Бывшая жена Эдуарда. Седые волосы, серый костюм, спина как доска. Она вошла, минуя секретарей, пользуясь старыми правами на этот дом. Стоит в дверях и смотрит на меня так, будто я заняла её любимое кресло. Технически — заняла.

— Чарльз опаздывает, — сказала она вместо приветствия.

— Как всегда.

Она села напротив. Не расслабилась — замерла. Я знала, зачем она пришла. Посмотреть на ту, которая сейчас там, где была она.

— Слышала, вы здесь... активны, — произнесла она наконец, и слово «активны» прозвучало почти как оскорбление.

— Стараюсь.

— Кэтрин тоже старалась. — Мама как аргумент. Классика. — Она была идеальной. Улыбки, фонды, дети. А потом — всё. Сгорела. Вы похожи на неё.

Я молчала. Маргарет считала, что её опыт универсален.

— Вы думаете, что вы — игрок, — Маргарет чуть наклонилась вперёд, понизив голос. — Что это вы решаете. А вы — ресурс. Пока даёте ток, вас держат в тепле. Как лампочку. Перегорите — выкрутят и выбросят.

Она ждала реакции. Страха? Возмущения?

— Наверное, вы правы, — сказала я спокойно.

Маргарет моргнула, сбитая с толку.

— Что?

— Наверное, правы. Спасибо, что предупредили.

Она смотрела на меня, пытаясь понять — издеваюсь или нет. Я не издевалась. Просто мне было все равно. Эмоции — это топливо, я не трачу его на призраков.

— Вы странная девочка, — сказала она наконец, вставая.

— Мне часто это говорят.

Она вышла, оставив после себя запах старых духов и горечи. Маргарет думает, что если она упала, значит пол скользкий для всех. Я не стала ей говорить, что иногда дело не в полу, а в обуви.

Часть 4. Анархия с привкусом лития

Часы на каминной полке пробили четыре. Хавьер Родригес вошел так, будто врывался на телестудию за минуту до эфира. Двери открылись рывком, Маркус едва успел отступить, пропуская гостя.

Президент Аргентины был ниже, чем казался на экранах, но занимал собой всё пространство. Волосы — знаменитая «львиная грива» — растрепаны, галстук сбит набок. Он прошел прямо в центр комнаты, топча бесценный ковер мокрыми туфлями.

— Muy bien, — его голос был резким, разрушая уютную тишину. — Значит, вот где прячется настоящая власть, пока премьер-министр жует сопли и говорит мне про протокол?

Он сунул руки в карманы брюк, качнулся с пятки на носок.

— Принцесса Анна. Талисман рынка. — Он усмехнулся, криво и нервно. — Вы выглядите... меньше, чем я думал.

— Здравствуйте, господин президент, — произнесла я, демонстративно лениво посмотрев сначала в потолок, затем на него. — Ваша похвала, наверное, редкость?

Родригес расхохотался. Громко, лающе.

— Я не раздаю похвалы, Ваше Высочество. Я раздаю диагнозы! — Он резко придвинул к себе кресло. — Ваш премьер-министр, этот Стерлинг... Он смотрит на меня как на клоуна. Говорит: «Аргентина нестабильна». Трусы! Все они — трусы в серых костюмах.

Я молча взяла новую чашку шоколада.

— Вы задаете много вопросов как для того, кто все же пришел. Господин президент, о чем именно вы хотели со мной побеседовать?

Родригес моргнул. Театральность исчезла.

— О деньгах, Ваше Высочество. У меня есть литий. Горы лития. Топливо для вашего драгоценного «зеленого перехода». А у вас есть ключи от морского права и страхования. Но сейчас Lloyd’s выставляет мне такой счет за страховку судов, будто я везу не руду, а чумных крыс. «Политический риск».

Он наклонился ближе, его глаза лихорадочно блестели:

— Я создаю Особую экономическую зону в порту Росарио. И я готов прописать в уставе зоны: все коммерческие споры решаются в Высоком суде Лондона. По английскому праву.

Я услышала, как Маркус тихо втянул воздух. Это было сильно. Это была сдача судебного суверенитета в обмен на сервис.

— Я отдаю вам суды, — жестко сказал Родригес. — Вы даете мне «зеленый коридор» в страховании и доступ к кредитам Сити.

— Это звучит смело, — протянула я. — Но вам никто не доверяет. Сегодня вы президент, завтра — импичмент.

— Именно поэтому я здесь! — Он хлопнул ладонью по подлокотнику. — МВФ задерживает транш. Если я не реструктуризирую долг и не запущу экспорт до конца сентября, в октябре — дефолт. А дефолт — это конец. Аргентина — это женщина с биполярным расстройством. Сегодня мы любим доллар, завтра мы его сжигаем.

Он сунул руку во внутренний карман и бросил сложенный лист бумаги на стол.

— Я предлагаю заложника. Мы создаем оператора зоны. Корпорацию. И регистрируем её... в Лондоне. Контрольный пакет акций порта — у лондонского юрлица. Все платежи за литий идут через ваши банки. Сначала деньги падают на счета в Сити, а только потом уходят в Буэнос-Айрес.

Он хищно улыбнулся.

— Если завтра к власти придет коммунист и захочет национализировать порт... он обнаружит, что национализировать нечего. Деньги — здесь. Я даю вам «рубильник», Ваше Высочество.

— Господин президент, — сказала я тихо. — Вы же понимаете, что мне нужно будет уговорить очень серьезных людей. Но структура... изящная.

— Я не прошу ваших денег, Анна. У принцесс нет денег, у них есть только влияние. Я покупаю именно его.

Он достал потертый смартфон.

— Это мой личный номер. В Signal. Профсоюзы планируют всеобщую забастовку. Если я не покажу деньги, они парализуют страну. Мне нужен этот порт вчера.

Он кивнул и вышел так же стремительно, как появился. Маркус медленно выдохнул.

— Ваше Высочество... Это было...

— Интересный человек, — перебила я, беря схему порта. — Свяжись с Бэкстоном. У меня для него кое-что есть.

Часть 5. Семейные ценности

Дорога в Корнуолл была долгой. Поместье Пембруков встретило нас тишиной. У парадных дверей стояла герцогиня Элизабет. Увидев меня, она улыбнулась той теплой, материнской улыбкой, от которой внутри сводило зубы.

— Анна, дорогая! — она взяла мои ладони. — Как я рада. А... Эдвард? Он звонил час назад, сказал, что уже выезжает.

Я посмотрела на пустую темную аллею.

— Нет, мам, — сказала я, используя это обращение, которое так ей нравилось. — Я думала, мы встретимся тут. Он, я так понимаю, не дома.

Герцогиня замерла.

— Ох... — выдохнула она. — Видимо, пробки...

Мы просидели в Розовой гостиной два часа. Я пила очередной горячий шоколад и слушала рассказы о цветочном фестивале. Внутри было тихо. Странно тихо.

Звук мотора раздался, когда на часах было уже за полночь. Эдвард вошел в гостиную так, словно за ним гнались волки. Галстук ослаблен, волосы растрепаны. И запах.

Он принес с собой запах холодной ночи и... духов. Не моих. Тонкий, сладковатый аромат сандала и орхидеи. Резкий, неуместный здесь, среди старых книг. И крошечное, едва заметное пятнышко на воротнике.

Он знал, что оно там есть. Не мог не знать.

— Мама. Анна. — Он кивнул, не подходя. — Прошу прощения. Встреча затянулась. Архитектор... оказался невероятно дотошным.

— Эдвард! — герцогиня всплеснула руками. — Мы ждем тебя два часа! Анна приехала одна!

Эдвард налил себе воды дрожащей рукой. Он повернулся ко мне, ожидая удара. Взгляд колючий, защитный. Он ждал скандала. Он принес этот запах как улику, надеясь, что я всё пойму, устрою сцену и разорву эту помолвку. Он хотел, чтобы я сделала грязную работу за него.

Ну уж нет. Слишком просто, мой милый.

— Здравствуй, Анна. Надеюсь, мама не успела наскучить тебе?

Я посмотрела на него. На его дрожащие руки. На пятно на воротнике.

— Нет, твоя мама — чудесный собеседник, — улыбнулась я мягко. Убийственно вежливо. — Я даже жалею, что только раз в месяц приезжаю. Ты сам как? Не устал?

Эдвард поперхнулся водой. Вся его броня рассыпалась. Вместо циничного изменника передо мной стоял напуганный мальчишка, чья провокация провалилась.

— Я... — он сглотнул. — Нет. То есть... да. День был долгим.

— Тебе нужно принять душ, дорогой, — сказала герцогиня, ничего не замечая.

Эдвард кивнул, направляясь к двери, но остановился рядом со мной. Запах чужих духов ударил в нос сильнее. Он смотрел на меня с ужасом. Он понимал, что я всё поняла. И что я промолчала. Это пугало его больше, чем любой крик.

— Анна, — тихо сказал он. — Я рад, что ты здесь.

— Я тоже рада, — ответила я, глядя ему в глаза. — Главное, что у тебя есть энергия жить. Учеба и всё это забирает много сил.

Он выдохнул. Громко, нервно. Мои слова стали для него капканом. Он сжал мое плечо — рука была горячей и влажной — и быстро вышел.

Герцогиня смотрела на закрывшуюся дверь с нежностью.

— Вы станете для него идеальной женой.

Я допила шоколад. Сандал и орхидея. Играть в неведении иногда гораздо выгоднее, чем знать правду вслух.

Часть 6. Своя земля

Машина выехала из ворот Пембруков, оставив позади темный силуэт поместья. Стрелки часов перевалили за два ночи, но сон не шел.

— Ваше Высочество, — Маркус посмотрел на меня в зеркало заднего вида, когда мы выехали на пустую трассу. — Изменение маршрута. Лорд Бэкстон просил заехать. Какой-то объект по пути.

— Бэкстон? В такой час?

— Да, мэм. Сказал — «по дороге в Лондон». И что они еще не ложились.

Через сорок минут мы свернули на узкую дорогу. В конце аллеи, разрезая темноту, горели окна дома. Георгианский особняк из светлого камня сиял в ночи, как маяк. Перед входом уже стояли два чёрных «Бентли».

Бэкстон и Хэйворт ждали у крыльца. Ни следа усталости. Бэкстон — подтянутый, в твидовом пиджаке, с бокалом в руке. Хэйворт — массивнее, с лицом человека, для которого ночь — это просто время, когда никто не мешает делать деньги.

Я вышла из машины в прохладный воздух.

— Джентльмены. Вы вообще спите?

Бэкстон улыбнулся. Улыбка была бодрой, почти хищной.

— Деньги не спят, Ваше Высочество. Доброй ночи. Или утра? Красивое место, не находите?

— Чьё?

— Ваше.

— Даже так? — я приподняла бровь, но не стала изображать фальшивое удивление. Мы слишком давно играли в одной лиге. — Это подарок или аванс?

— Это инфраструктура, — спокойно ответил Бэкстон, жестом приглашая внутрь, где горел свет. — Мы люди старой закалки, Анна. Мы ценим безопасность своих партнеров. Документы оформлены на слепой траст. Ваше имя нигде не фигурирует. Для налоговой это «инвестиционная собственность».

Хэйворт наконец заговорил, и его голос звучал весомо, как банковский сейф в тишине ночного холла:

— Индийский контракт принёс нам хорошую прибыль. Мы знаем, как сложно вести дела из Дворца, где у стен есть уши. Вам нужно место, где можно принимать гостей без протокола. Где не пишут отчетов для секретариата Чарльза.

Я хмыкнула, проходя в пустую, но ярко освещенную гостиную. Это было красиво. Не вульгарная взятка, а укрепление альянса. Если я рухну, этот дом станет уликой против них. Они давали мне базу, но и связывали нас круговой порукой ещё крепче.

— Мы с вами понимаем друг друга, — сказала я, проведя пальцем по каминной полке. — Считайте, что я оценила жест. Но мебель я выберу сама.

— Разумеется, — кивнул Бэкстон. — Ключи у Маркуса.

Хэйворт смотрел в темное окно, заложив руки за спину.

— Что-нибудь ещё на горизонте, Ваше Высочество? После Индии.

— Слышали про Аргентину?

Бэкстон чуть приподнял бровь, отпивая из бокала.

— Родригес? Слышали. Стерлинг его отшил.

— У него есть литий. И порт. И очень интересные идеи насчёт юрисдикции, — я повернулась к ним. — Он готов отдать порт под английское право. Деньги через Сити. Полный контроль финансового потока здесь, в Лондоне. МВФ грозит дефолтом, он прижат к стене.

Глаза Бэкстона сверкнули. Он мгновенно просчитал варианты. Это был язык, который они понимали лучше всего — язык кризисных возможностей в три часа ночи.

— Если деньги остаются здесь... национализация невозможна.

— Именно. Но ему нужно всё быстро. До октября.

— Консорциум, — сказал Хэйворт. — В одиночку туда лезть рискованно. Нужен пул инвесторов.

— Я хочу свести людей, — кивнула я. — Дальше — ваше дело. Но хватка должна быть мёртвой. Родригес должен понимать, что имеет дело не с одним фондом, а с Системой.

Бэкстон переглянулся с партнером. В этом взгляде было больше, чем в любом контракте. Это было согласие хищников на охоту.

— Пришлите документы, Ваше Высочество. Мы поговорим с людьми. — Он чуть улыбнулся. — Без обещаний.

— Без обещаний. Только цифры.

Они уехали через десять минут, растворившись в ночи так же быстро, как появились. Я осталась одна в пустой гостиной. Тишина. Только птицы за окном начинали просыпаться. Свой дом. Своя база. И куча работы в саду, который зарос так же сильно, как и британская политика.

Ничего. Справлюсь. Чужими руками. Свои ничего не умеют.

Вечером следующего дня я набрала Верму. Он ответил на третьем гудке.

— Анна, — голос был усталый, но тёплый. — Поздновато для светской беседы.

— Это не светская. Я говорила с Москвой.

Пауза.

— И?

— Они готовы отдать чертежи. Полный цикл сборки. Ваши заводы, ваши рабочие, ваша лента на открытии.

Молчание. Я почти слышала, как он считает в уме.

— А подвох?

— Сплавы. Лопатки турбин, броня — всё из их заготовок. Без их металла двигатель сдохнет через сто километров.

Верма хмыкнул.

— То есть мы получаем завод, а они — руку на кране.

— Вы получаете заголовки в газетах и «великую независимую Индию». Они получают процент с каждого проданного танка. Все счастливы.

Снова пауза. Потом — короткий смешок.

— Вы страшный человек, Анна.

— Я просто ленивый человек, господин премьер-министр. Искать сложные решения — утомительно.

— Передайте Москве — мы готовы обсуждать детали.

— Уже передала. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Анна. И... спасибо.

Я положила трубку.