Игра президента

Сцена 1: Утро в Москве. Неожиданный визит.

Утро в московском «Национале» началось с вида на Кремль. Снег, лениво кружась, оседал на зубчатые стены и золотые купола, придавая всему пейзажу вид старой, чуть выцветшей открытки. Я стояла у окна, наблюдая за этим безмолвным спектаклем и размышляя о контрастах. Лондон – выверенный, глянцевый, живущий по невидимым, но железным правилам. Москва – суровая, хаотичная, но пульсирующая какой-то дикой, непричесанной энергией.

Резкий, но тихий стук в дверь вывел меня из задумчивости. На пороге стоял Джеймс Хадсон, мой личный цербер от MI6, с лицом, которое обычно бывает у людей при сообщении о прорыве канализации в штаб-квартире. За его широкой спиной, бледная, как утренний туман, маячила леди Марч.

— Ваше Высочество, — выдохнул Хадсон, понизив голос до заговорщического шепота, — к вам… президент Орлов. Он уже внизу, в холле.

Леди Марч сделала шаг вперед, ее руки были сжаты в кулаки.

— Это вопиющее, просто неслыханное нарушение протокола! – почти прошипела она. – О его визите должны были уведомить посольство как минимум за сутки! И где, позвольте спросить, сэр Джордж, когда он так нужен?!

Ах да, сэр Джордж. Наш доблестный посол. У меня для нее были новости.

— Сэр Джордж, Кэтрин, если верить утренней шифровке, сейчас пьет чай где-то над Германией, направляясь в Лондон на «экстренные консультации», — спокойно сообщила я. – Так что разбираться с нарушениями протокола придется нам самим.

Я посмотрела на Хадсона.

— Пригласите господина президента. И, Кэтрин, будьте добры, распорядитесь насчет чая. Только без сахара, умоляю вас.

Пока они, ошеломленные, переваривали информацию, я усмехнулась про себя. «Внезапный визит Орлова, внезапный отлет посла… Прекрасно. Англичане либо решили проверить меня, бросив в воду, либо в их отлаженном механизме что-то серьезно заело. В любом случае, это куда интереснее, чем завтрак в компании леди Марч и ее лекций о правильном угле наклона головы при общении с прессой».

Орлов вошел один, без свиты, в элегантном темном пальто, с которого еще не успел стряхнуть снежинки. Он с доброжелательным любопытством окинул взглядом мой номер люкс.

— Доброе утро, Анна. Надеюсь, вы выспались. Решил, что Москву лучше смотреть с земли, а не из окна гостиницы. У меня выдалось несколько свободных часов, не хотите составить компанию в небольшой, совершенно незапланированной экскурсии?

Я вежливо кивнула. На лицах Марч и Хадсона застыла смесь смирения и тихого ужаса.

Сцена 2: Поездка на завод. Разговор в машине.

Я сидела в просторном, пахнущем дорогой кожей салоне президентского «Ауруса» рядом с Орловым. Напротив, на откидном сиденье, застыла леди Марч, олицетворяя собой все британское неодобрение разом. Хадсон ехал в машине сопровождения, и я была уверена, что он уже строчит панический отчет в Лондон.

Орлов впервые заговорил со мной по-английски, его акцент был почти неуловим. Это заставило моего личного переводчика, молодого парня из посольства, который до этого момента выглядел крайне важным, съежиться и замолчать.

— Должен признаться, господин президент, вы очень удивили меня таким утренним визитом, – начала я.

— Прошу прощения за мою бесцеремонность, Ваше Высочество, – он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались едва заметные морщинки. – Никто этого не планировал. Это было мое личное решение. – Он перевел взгляд на напряженную фигуру напротив. – Леди Марч, я знаю из докладов, что принцесса Анна очень интересуется различной военной техникой. Я подумал, что ей будет скучно в музеях, и решил удовлетворить ее любопытство.

Леди Марч явно опешила от прямого обращения и, главное, от такой осведомленности.

— Я… я уверена, Ее Высочество высоко ценит вашу заботу, господин президент, – только и смогла выдавить она, бросив на меня удивленный взгляд.

«Хитрый лис, – подумал я. – Одним ходом и показал, что его разведка не зря ест свой хлеб, и проявил „отеческую заботу“, и тонко указал Марч на ее место. Он играет не со мной, он играет с моей свитой, показывая, кто здесь хозяин. Что ж, партия обещает быть занимательной».

Сцена 3: Авиационный завод. Неловкая ситуация.

Мы подъехали к воротам огромного, обнесенного бетонным забором с колючей проволокой, режимного объекта. На КПП нас уже ждал хмурый полковник, начальник службы безопасности завода, и несколько офицеров ФСО в строгих штатских костюмах.

Орлов вышел из машины, я последовала за ним. И тут произошел тот самый предсказуемый bureaucratic hiccup. Когда мой переводчик, молодой и нервный сотрудник посольства, попытался выскочить следом, двое офицеров ФСО вежливо, но абсолютно непреклонно преградили ему путь.

— Данный гражданин в списках лиц, допущенных на особо важный объект, не значится, – сухо, как будто зачитывая устав, произнес один из них. – Проход запрещен.

Хадсон тут же материализовался рядом, его лицо было напряжено.

— Это сотрудник дипломатической миссии, личный переводчик Ее Высочества! Он имеет дипломатический иммунитет!

Началась короткая, тихая, но оттого не менее абсурдная перепалка. Обе стороны, британская и российская, уперлись с одинаковым каменным упорством. Леди Марч, стоявшая рядом, выглядела так, будто сейчас потребует нюхательную соль.

Я же наблюдала за этой сценой с легким, почти незаметным любопытством. Затем я повернулась к Орлову, который смотрел на происходящее с едва скрываемой усмешкой, и с ироничной полуулыбкой произнесла по-английски:

— Ох, какая досадная неприятность. Не думаю, что без переводчика мы с вами не поймем друг друга, господин президент, но, знаете ли, профессиональный военный перевод был бы более предпочтителен для обсуждения тактико-технических характеристик этих прекрасных машин.

Орлов тихо, но от души рассмеялся. Он сделал едва заметный жест, и перепалка мгновенно утихла. Переводчика, бледного и напуганного, наконец пропустили на священную территорию российского ВПК.

Сцена 4: В цехах. Анализ и впечатления.

Цех встретил нас гулом, запахом машинного масла и озона. Вокруг, на стапелях, стояли недособранные корпуса истребителей, похожие на скелеты гигантских доисторических птиц.

«Вау, а от этих самолетов я и правда тащусь, – пронеслось у меня в голове. – Главное, держать лицо и делать вид, что мне просто „любопытно“. Российская, а вернее, все еще советская инженерная школа, – это нечто. Никакой лишней элегантности, все подчинено функции. Грубая, зримая мощь. Эта аэродинамика… она прямо впечатляет. В ней есть что-то хищное, первобытное».

Главный инженер, крепкий мужчина с мозолистыми руками, с гордостью рассказывал о новых системах, показывая на открытые панели авионики. Я задавала «наивные» вопросы о зависимости от импорта.

«Интересно… Мой „Оракул“ выдал классический отчет о технологической отсталости российской промышленности. Весь западный мир убежден, что без их чипов тут не соберут и тостер. Я, конечно, всегда относился к такой информации скептически, но и у меня были сомнения. Однако то, что я вижу, создает совсем иное впечатление. Эти так называемые „глупые Иваны“ намеренно не разворачивают полностью собственное производство сейчас. Они могут. Но зачем? Поддерживать полный цикл в мирное время – это вливать колоссальные деньги в то, что можно купить дешевле и лучше. Куда проще закупать ту же электронику на открытом рынке, получая доступ к технологиям, оставаясь в гонке и экономя ресурсы. А вот если начнется серьезная заварушка… тогда они просто переключатся на свои, пусть и более дорогие, аналоги. Как однажды выразился в своем выступлении сам Орлов, описывая какой-то бизнес-проект, – „цап-царап“. Забавно, но, похоже, в военной авиации этот принцип работает безотказно».

Я видела, как Хадсон что-то тихо наговаривает в микрофон, спрятанный в манжете, а леди Марч с плохо скрываемым ужасом наблюдает, как я легко касаюсь рукой холодного металла фюзеляжа военного самолета.

Сцена 5: Пресс-конференция. Партия в четыре руки.

В машине, на обратном пути с завода, Орлов, который до этого молча наблюдал за моей реакцией, вдруг повернулся ко мне с той самой хитрой улыбкой, которую я уже начинала узнавать.

— Анна, вы удивительно быстро схватываете суть вещей и не теряетесь в сложных ситуациях. У меня через час большая ежегодная пресс-конференция. Обычно это страшная, предсказуемая рутина, но сегодня… – он сделал паузу, его глаза блеснули. – Я был бы не прочь добавить в нее немного британской непредсказуемости. Не хотите составить мне компанию?

Леди Марч, сидевшая напротив, издала звук, похожий на то, как если бы наступили на очень дорогую, но старую игрушку. Ее лицо приобрело оттенок слоновой кости.

— Господин президент! – ее голос дрогнул от смеси ужаса и протокольного негодования. – Но это совершенно… это вопиюще не предусмотрено! У Ее Высочества свой, поминутно расписанный и утвержденный график! Мы не можем…

— Леди Марч, – мягко, но с нотками стали, которые не допускали возражений, перебил ее Орлов, – иногда лучшие моменты в истории случаются именно тогда, когда мы немного отступаем от протокола. Не беспокойтесь, я лично отвечаю за безопасность принцессы.

Он смотрел на меня, ожидая ответа. Леди Марч и Хадсон, присутствие которого я ощущала даже через бронированную перегородку, были в состоянии тихого, профессионального шока. Я же испытала прилив холодного, расчетливого азарта.

— Для меня это будет большая честь, господин президент, – ответила я с самой милой из своих улыбок.

За десять минут до начала мы находились в небольшой, отделанной карельской березой комнате отдыха за кулисами огромного конференц-зала. Помощник президента, молодой человек с цепким взглядом, быстро проговаривал основной регламент, больше обращаясь к пустоте, чем ко мне. Я его почти не слушала.

Леди Марч ходила из угла в угол, как тигрица в клетке. На ее лице застыло выражение крайнего неодобрения, которое она, однако, не решалась высказать вслух в присутствии охраны Орлова. Она подошла ко мне, понизив голос до шипения:

— Ваше Высочество, Анна, умоляю вас. Не делайте резких заявлений. Просто сидите, улыбайтесь и кивайте. Пожалуйста. Вы понимаете, какой это риск? Весь мир будет смотреть! Любое неосторожное слово…

Я оторвала взгляд от ее бледного лица и посмотрела в зеркало.

— Успокойтесь, Кэтрин. Я прекрасно понимаю, что весь мир будет смотреть. Разве не для этого устраивают такие шоу?

Она замолчала, явно не найдя, что на это ответить. В ее взгляде я впервые увидела не просто беспокойство опекуна, а холодную злость. Злость на то, что ситуация вышла из-под ее контроля. Она копила это в себе, и я был уверен, что наш разговор в посольстве будет очень… содержательным.

Когда нас пригласили в зал, я была готова. Мы вышли на сцену под оглушительный шквал щелчков фотокамер. Зал, до этого гудевший, на мгновение затих, а затем взорвался новой волной возбужденного шепота. Я видела недоумение на лицах журналистов. Они смотрели друг на друга, на своих редакторов, пытаясь понять, что происходит. Британская принцесса, четырнадцатилетняя девочка, на большой пресс-конференции президента России? Это был нонсенс. Это ломало все шаблоны.

Я села в кресло рядом с Орловым, ровно сложив руки на столе и окинув зал спокойным, чуть любопытным взглядом, как и подобает юной леди, впервые попавшей на такое серьезное мероприятие.

Первые полчаса прошли в ожидаемой рутине. Журналисты из государственных пулов задавали выверенные, согласованные вопросы об успехах в импортозамещении, о росте ВВП на десятые доли процента и о планах по газификации очередного удаленного региона. Орлов отвечал на них уверенно и спокойно, как будто рассказывал наизусть выученный урок. Я молчала, играя роль красивого, но немного скучающего приложения.

И тут руку поднял корреспондент BBC. Высокий, рыжеволосый, с лицом, на котором было написано «я приехал сюда за скандалом». Орлов с едва заметной усмешкой кивнул ему.

— Господин президент, Ваше Высочество, – начал он, его голос с британским акцентом резал воздух. – В Британии и во всем западном мире много говорят об ограничении свободы слова в России. Как вы, принцесса Анна, представительница одной из старейших демократий мира, чувствуете себя в стране, где независимая пресса, по многочисленным свидетельствам, находится под постоянным давлением?

Зал замер. Классическая провокация. Прямой удар, рассчитанный на то, чтобы поставить в неловкое положение и меня, и Орлова. Я видела, как самодовольно он смотрит, ожидая моей реакции.

«Ах, вот и оно. Классический заход. Так предсказуемо, что даже скучно. Они всегда начинают с этого, словно другой методички им не выдали», – подумала я и, изобразив на лице самое невинное и слегка растерянное выражение, мягко ответила в микрофон:

— Знаете, я так много слышала об этом в наших газетах, что мне стало ужасно любопытно. И я очень благодарна господину президенту, что он пошел навстречу моему, можно сказать, детскому любопытству и разрешил мне лично встретиться с представителями оппозиционного движения в России, чтобы составить собственное мнение. Я верю, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать по телевизору.

По залу пронесся гул, как ветер по камышам. Журналисты зашептались, кто-то начал лихорадочно строчить в ноутбуке. Я видела, как британец опешил, его готовый сценарий только что развалился. Я видела, как Марч за моей спиной физически вздрогнула и закрыла глаза, ее рука непроизвольно сжалась в кулак. Хадсон, стоявший у стены, что-то быстро и напряженно заговорил в свой наручный коммуникатор. Орлов же, сидевший рядом, лишь едва заметно усмехнулся в усы, не поворачивая головы.

Чтобы разрядить обстановку, его пресс-секретарь дал слово молодой журналистке с одного из развлекательных российских каналов. Она, явно желая отличиться, встала и, нервно поправляя волосы, начала:

— Сергей Викторович, прошу прощения за, возможно, не совсем форматный вопрос, но его задаю не я, а, можно сказать, весь российский интернет…

Орлов ободряюще кивнул.

— Задавайте, не стесняйтесь.

— Почему… почему государственная IT-платформа называется «Пиздюк»?

Зал, до этого гудевший от политических пересудов, взорвался хохотом. Мой переводчик, сидевший чуть позади, покраснел как рак, запнулся, и, пробормотав что-то невнятное про «Платформу для интеллектуальных заданий…», замолчал, поняв всю тщетность своих усилий. Я, судя по реакции зала, догадалась, что дело не в официальной расшифровке.

Орлов выдержал паузу, дождавшись, пока смех немного стихнет, и с абсолютно серьезным лицом наклонился к микрофону.

— Что, простите? – переспросил он, заставив девушку, запинаясь, повторить название.

Зал снова засмеялся.

— А, вы об этом, – сказал он, наконец, как будто только что понял, о чем речь. – Ну, во-первых, потому что в России всё должно быть по-русски.

Смех перешел в овацию.

— А если серьезно, – добавил он, когда зал немного успокоился, – вы же знаете, что это всего лишь не самое удачное сокращение. Но если вам смешно – смейтесь. Нам что, нельзя смеяться над самими собой?

Эта самоирония обезоруживала. Но следующий журналист, пожилой мужчина в потертом пиджаке из «Независимой газеты», вернул разговор в серьезное русло.

— Сергей Викторович, мой вопрос о двойственности современной России. Мы видим впечатляющие достижения в оборонной промышленности, в IT-секторе, но в то же время слышим о проблемах в регионах, о разрыве в уровне жизни между столицей и провинцией. Как так получается?

Орлов кивнул.

— Вы задаете правильный, самый важный вопрос. Россия – это страна, которая одновременно живет в нескольких эпохах. Мы догоняем, перестраиваемся, пытаемся запрыгнуть в поезд будущего, не успев толком разобраться с багажом из прошлого. Это сложно. Это болезненно. И да, это порождает контрасты.

Он дал выверенную, патриотическую, но очень общую речь о «сложностях переходного периода». И я почувствовала, что это мой момент.

— Господин президент, – мягко вмешалась я, когда он сделал паузу. Зал снова притих. – Я, конечно, не специалист в экономике, но когда я смотрю на великолепие вашей столицы, читаю о впечатляющих национальных проектах, а затем слышу о трудностях в регионах, невольно задумываешься… а как сделать так, чтобы эта мощь и это богатство доходили до каждого уголка вашей огромной страны? Наверное, это самый сложный вопрос для любого правителя.

«Безусловно, как же красиво звучат мои слова для публики, – подумал я про себя, сохраняя на лице выражение искренней заинтересованности. – Я такая юная, а уже поднимаю сложнейший вопрос о равенстве регионального развития. Какая молодец. Наверное, все эти дамы из благотворительных фондов в Лондоне сейчас прослезились бы от умиления. А что? Вряд ли кто-то из них задумается о реальном механизме. Хи-хи. Создание любого мегапроекта – это как раз о максимальной концентрации всех ресурсов в одной точке. И так куда ни ткни. Построй гигантский завод – и вокруг него неизбежно образуется город. Конечно же, в убыток всем окрестным селам. Это экономический закон. Потому критиковать российский подход в целом – глупо. А вот задать вопрос по качеству и эффективности исполнения… это уже совсем другое дело. Это уже политика».

И под конец, когда конференция уже подходила к завершению, я почувствовала, что пора нанести финальный, самый весомый удар. Я снова попросила слово.

— Сергей Викторович, у меня остался последний вопрос, если позволите.

Он кивнул, весь зал снова обратился в слух.

Я выдержала паузу, посмотрела прямо на него, затем обвела взглядом объективы камер.

— Вы так много и так интересно говорили о проблемах, о контрастах, о настоящем. Тогда скажите, каким вы видите будущее России?

Тишина в зале стала почти осязаемой. Это был не вопрос журналиста, на который можно было отмахнуться. Это был вопрос, заданный британской принцессой на глазах у всего мира.

«Попался, – отстраненно подумал я. – Теперь ему придется говорить не как менеджер, а как лидер нации. Или попытаться, по крайней-мере. Интересно, какой образ он выберет?»

Орлов долго смотрел на меня, и в его взгляде я увидел нечто новое. Не просто любопытство. Оценку. Оценку равного игрока.

— Это самый важный вопрос, Анна, – наконец произнес он. – Будущее России… оно в преодолении инерции. Мы слишком долго жили, оглядываясь назад. Пришло время понять, что наша сила не только в том, что лежит у нас под ногами, в недрах земли, но и в том, что рождается в головах наших ученых, инженеров, наших детей. Мы должны перестать быть просто поставщиками ресурсов и стать мастерской, где создаются новые идеи и технологии. Выбор, – он обвел взглядом зал, – между простым, комфортным существованием на доходы от продажи сырья и по-настоящему великим будущим. И этот выбор, в конечном счете, всегда за народом.

Я слушала его, анализируя каждое слово с точки зрения его политической эффективности. Это была сильная речь. И сильный ход.

Пресс-конференция закончилась. Сегодняшний день принес много новой информации. И я сделала несколько очень удачных, хоть и незаметных для большинства, ходов на этой большой шахматной доске.