Шум на перемене

Часть 1. До звонка

Утром общий чат класса трещал уведомлениями. Сначала гифка с авианосцем, потом короткий клип: Анна встаёт с парты на французском, дальше — нарезка из Москвы под попсовый бит с подписью: «Princess vibes». Клип запустил Оуэн Митчелл, репостили старшие — Кэллам Ривз и Харпер.

Александр увидел уведомления в коридоре. Пахло мокрой формой, чипсами из автомата и дешёвым дезодорантом — смесь, от которой у него всегда сводило виски. Возле актового зала сгрудились. В центре — поднятый телефон.

— Выключи, — сказал он, остановившись напротив Оуэна. — В школе съёмки запрещены.

Оуэн не опустил руку.

— А ты кто — её личный охранник? — ухмыльнулся Ривз. — Или просто завидуешь, что не ты в кадре?

— Выключи, — повторил Александр. — Правила для всех.

— Для всех? — лениво поднял бровь Харпер. — Кроме особенных? Помнишь, как из-за одной особенной нам тренировки урезали?

Круг захихикал. Мисс Хадсон у журнала повернулась на шум, замерла, прислушиваясь.

— Оуэн, убери телефон, — сказал Александр уже тише.

— Сам убери, — отозвался Ривз и шагнул ближе.

Звонок разорвал воздух. Толпа качнулась, и вместе с ней — горячее, ненужное чувство, что всё сейчас пойдёт по кривой.

Часть 2. Перемена

Поток потянулся к лестнице. У дверей актового зала в Ривза врезался младший; тетради поехали по полу. Ривз оттолкнул мальчишку — резко, на автомате. Тот всхлипнул, метнулся за рюкзаком. Телефон Оуэна принялся ловить кадр.

Александр шагнул, закрывая ладонью объектив.

— Без съёмок.

— Руку убрал, — сказал Ривз. Улыбка лёгкая, взгляд каменный.

— Нет.

Толчок в грудь больше для формы, чем по делу. Александр не отступил. Харпер «разнял» — и толкнул сильнее, чем требовалось.

— Достаточно, — сказал Александр и получил боковым по челюсти.

Он не стал махать. Взял ворот худи и рукав, подтянул к себе и вниз, как учили в секции: сбить стойку, лишить опоры. Спина Ривза глухо встретилась со стеной. Запах дезодоранта резанул сильнее. Сзади Харпер толкнул обоих. Телефон Оуэна звякнул о плитку и погас.

— Стоп! — голос мисс Хадсон прорезал гвалт. Связка ключей звякнула в такт шагам.

Александр разжал руки, поднял ладони. Ривз — на секунду позже. Десяток экранов мигнул и исчез в карманах.

— Вы трое — со мной, — сказала учительница. — Телефоны на стол. Остальные — по классам.

— Он толкнул младшего, — сказал Александр, кивнув на мальчишку.

— В кабинете разберёмся, — отрезала она.

Александр собрал тетради, сунул их в рюкзак. Мальчишка кивнул, глотая слёзы. Только тогда Александр заметил, что у него дрожат пальцы. Он ненавидел, когда дрожат.

Часть 3. Директор

В кабинете сэра Воса пахло бумагой и старым деревом. Телефоны лежали в подписанных конвертах. У секретаря на мониторе — запись с коридорной камеры: толпа, толчок, попытка съёмки, удар, короткая сцепка. Смотрели молча.

— Позиция школы простая, — сказал сэр Вос ровно. — Съёмки внутри запрещены. Младших не толкают. Драк не устраивают.

Ривз — три дня внутреннего отстранения. Харпер — два. Оуэн — разговор с родителями и неделя без телефона. Александр — два дня «за участие в драке».

— Вопросы? — спросил директор.

— Нет, сэр, — сказал Александр. — Я остановил съёмку и заступился за младшего.

— Видел, — кивнул Вос. — Поэтому два дня, а не больше. И передайте классу: внутри школы — без камер.

На выходе мисс Хадсон молча приложила к его челюсти пакет со льдом.

— Три минуты, перерыв, ещё три, — сказала она. — И спасибо за тетради. Родителям позвонили. Подтвердили, что увидимся после уроков.

Александр кивнул. Дрожь ушла, осталась тупая боль и отчётливое, почти физическое отвращение к сладкому запаху, с которого всё началось.

Часть 4. Вечер. Оранжерея

Сообщение пришло в 18:30 через школьный канал: «Марч: Её Высочество просит передать тетрадь по истории. Подойдёт 19:45? Вход служебный, при себе документ. Телефон сдаётся охране. Встреча — 20 минут, под присмотром».

Высокие ворота, мягкий свет фонарей, проверка документов. Телефон в конверт, жетон. Тёплый застеклённый коридор к оранжерее. За стеклом — зелень под лампами, влажная земля, цитрус.

Анна уже ждала: простой свитер, тёмная юбка, волосы убраны. На столике — чайник, вода. В дальнем углу стояла Марч, будто смотрела мимо, но не пропускала ничего.

— Спасибо, что пришёл, — сказала Анна. Голос ровный, уставший. — Тетрадь?

— Вот, — он протянул.

Она положила тетрадь рядом, не раскрывая.

— И… прости за школу, — сказала она, глядя на его губу. — Ты дрался.

— Недолго.

— Болит?

— Терпимо.

Анна кивнула Марч. Та поставила на стол аптечку и холодный пакет.

— По минуте, с перерывами, — скомандовала Марч. — Не передавливай.

Александр приложил лёд. Марч налила воду и подвинула ближе.

— Думаю, что бы тебе поручить, — сказала Анна. Взгляд стал теплее, уголок губ дрогнул. — Попросить, — поправилась она. — Так лучше звучит.

— Намного.

— Не хочу, чтобы ты снова дрался из-за меня.

— Я дрался не из-за тебя, — сказал он. — Из-за того, что снимали и толкнули младшего.

— Понимаю. Но всё равно. Ты нормальный парень. Не хочется, чтобы тебе прилетало за чужую глупость.

Он молчал, слушая, как капает из-под полива в дальнем углу.

— Что они говорили? До драки.

— Обычное. Про видео. Про то, что тебе можно всё.

— И ты спорил?

— Сказал убрать камеру. Не убрали.

Анна встала, коснулась листа на ближайшем кусте.

— А вообще что про меня говорят? Честно.

— Разное.

— Плохое?

— Иногда.

— И ты обычно молчишь?

— Смотря что.

Она повернулась.

— Если понесут полную чушь, скажешь мне?

— Зачем?

— Затем, что мне надоело угадывать.

Он подумал. Было ощущение, что простая просьба тяжелее, чем звучит.

— Хорошо, — сказал он.

— Правда?

— Да.

— Отлично.

Марч деликатно кашлянула и показала на аптечку.

— Пластыри с собой, — сказала она. — Завтра синяк проступит.

— Спасибо.

Он поднялся. Анна взяла тетрадь.

— Ребекке передашь?

— Передам.

— И… будь осторожнее.

— Буду.

Марч проводила его до охраны.

— Не геройствуй, — сказала она тихо. — Героям редко перезванивают родители.

Александр кивнул. Телефон вернули вместе с короткой запиской в конверте: «Получено, 20:14, охр. 3». Идя домой, он думал не о драке и не о синяке. Его зацепила формулировка: «скажи, если понесут чушь». Он чувствовал, что согласился не на сплетни. На роль. Маленькую, но настоящую.