Воспоминание X

Григорий стоял у края ковровой дорожки и следил, как король медленно идёт к ним под руку с юношей, чьё лицо ещё не успело утратить ту лёгкость, которая бывает только у молодых людей, которых долго берегли от прямого ветра жизни. Тёмная полоса ковра лежала на камне, проложенная для того, чтобы старые ноги не касались холодных плит. Факелы по сторонам дороги дрожали в ночи, и их свет, цепляясь за мех королевской мантии, то выхватывал седые пряди, то прятал их обратно в тень.

У Григория мгновенно полезли в голову недостойные, нелепые мысли, от которых, будь рядом кто-то менее занятой своим приличием, пожалуй, сам ощутил бы желание усмехнуться. Юноша был слишком молод, слишком аккуратен, слишком близок к королю. На миг это показалось до смешного ясным. Но почти сразу же Григорий одёрнул себя: сейчас было не до двусмысленных догадок. Перед ним шла хрупкая власть, пришедшая на ногах старика, которому, видимо, уже трудно было удерживать на себе даже собственную тень.

Король приближался медленно, с тем достоинством, которое не исчезает от возраста, даже если тело предаёт его на каждом шагу. Юноша рядом не отпускал его локоть ни на мгновение. В его опоре была выучка, привычка и, возможно, долгое право находиться возле королевского тела. Но от этой мысли становилось только туманнее. Кем он был при дворе? Что делал рядом с королём? И почему именно ему поручено поддерживать старика?

Когда король подошёл ближе, Ричард и Джонатан одновременно склонились. Григорий последовал за ними и опустился. Где-то в стороне гвардейцы замерли плотнее, и тишина во дворе стала такой густой, что слышно было даже, как горит смола в факелах.

Ричард первым поднялся и встретил отца вежливым кивком.

— Ваше здоровье? — спросил он спокойно.

Король молча кивнул в ответ.

Тогда заговорил юноша. Он стоял чуть впереди, всё ещё поддерживая короля за локоть.

— Регулярные целебные процедуры прошли хорошо, — сказал он. — Но сейчас я бы всё же рекомендовал Его Величеству отдых. Не стоит долго задерживать его на воздухе.

Ричард слегка повернул голову и посмотрел на него внимательно. Григорий заметил, как на лице наследного принца мелькнуло нечто похожее на сдержанное раздражение, быстро прикрытое вежливостью.

— Молодой граф, — произнёс Ричард с тем оттенком, который одновременно признаёт титул и требует отчёта. — Вы обещали мне, что отец сможет принять участие в торжестве. Гости уже собрались. Они ждут именно его, чтобы услышать победную речь.

Григорий, услышав обращение, чуть переменил стойку. Молодой граф. Титул звучал тяжело и слишком взросло для лица перед ним. Он невольно посмотрел на юношу внимательнее. Нежные черты, светлые волосы, ровные плечи — всё в нём говорило о молодости, которая ещё не успела стать ни грубой, ни жёсткой. И оттого титул казался почти жестоким. Григорий вдруг ясно подумал: чтобы такой титул оказался на плечах столь юного человека, отец его должен был отойти в иной мир. И тогда юноша перед ним выглядел уже не любовником старого короля, не случайным красавцем при дворе, а наследником, которому досталась слишком тесная одежда после чужой смерти. От этой мысли в груди у Григория на миг сжалось неприятное, жалостливое чувство.

Но вместе с тем он всё ещё не понимал, какова его роль при короле. Лекарь? Родич? Слуга высокого рода? Сопровождающий? В любом случае рядом с королём он держался уверенно, а значит, был на своём месте. И это наблюдение тревожило ещё больше, чем сама молодость его лица.

Юноша склонил голову.

— Простите, наследный принц, — ответил он. — Но я ничего не могу изменить. Его состояние слишком шаткое. Ему не следует напрягаться перед гостями.

Король, до этого стоявший молча, недовольно посмотрел на Ричарда. Его губы дрогнули, и он явно собирался что-то произнести. Григорий даже увидел, как в старом лице поднимается упорство, но изо рта вырвалось лишь несколько несвязных звуков, обрывки, в которых уже не было ни ясной речи, ни прежнего могущества. Король стиснул рот снова, словно пытался собрать разлетевшиеся усилия в единую форму, но язык будто не подчинился.

Григорий замер.

Он уже слышал раньше, что король болен. Об этом говорили вскользь, между офицерскими поручениями и дворцовыми слухами. Но одно дело знать, что старый правитель немощен, и совсем другое видеть это перед собой. Видеть, как человек, державший страну в стальной хватке, не может теперь ни стоять без чужой руки, ни вымолвить ясную фразу. Перед ним был не только старик. Перед ним была сама перемена власти, медленная и тяжёлая, как опускающаяся крышка. И от этой мысли Григорию стало почти холодно.

Когда-то двор казался ему далёким механизмом, работающим по-своему, пусть и со скрипом. Теперь же он стоял во дворе Алого замка, и перед ним был не механизм, а живая, хрупкая оболочка того, что ещё недавно считалось незыблемым. Король, которого боялись, перед которым склонялись, чьё имя произносили с осторожностью, теперь не мог даже ответить наследному принцу внятно, без помощи другого человека.

Григорий медленно перевёл взгляд на Ричарда. Тот стоял прямо, с той привычной собранностью, но в его лице уже читалось напряжение. Джонатан стоял чуть в стороне, молчал и смотрел вбок, словно вся сцена касалась его только наполовину. А Филипп, которого не было рядом, вдруг показался Григорию совсем иным, не только обиженным сыном, но ещё и тем, кто, вероятно, чувствовал, как под ногами у него уходит почва.

Король снова попытался заговорить. Губы его шевельнулись, из горла вырвался сухой, неясный набор звуков, и он раздражённо нахмурился, словно сам не понимал, почему тело предаёт его так открыто. Юноша осторожно сжал его локоть крепче, без нажима, но достаточно, чтобы поддержать. Григорий заметил этот жест и ещё раз задумался о том, кто именно стоит перед ним. Не паж, не просто провожатый. Человек, который умеет удержать короля на ногах и, возможно, вести его обратно от самого края слабости.

Ричард задержал взгляд на короле ещё на мгновение, понимая, что спорить с болезнью бессмысленно. Потом он перевёл глаза на юношу рядом с отцом и спросил без нажима:

— Может ли он тогда хотя бы присутствовать на праздновании? Я сам зачитаю речь.

Юноша, которого Ричард назвал Зефиром, ответил не сразу. Он посмотрел на короля, затем на наследного принца, и в этом коротком движении Григорий увидел не робость, а привычку взвешивать состояние старого человека прежде, чем дать согласие.

— Может, — сказал Зефир. — Но только ненадолго. После лечения ему нужен полный отдых. Не стоит перегружать его ещё и торжеством.

Ричард чуть кивнул, принимая это без спора. В его лице на миг мелькнуло что-то усталое, затем выражение снова стало официальным, гладким и собранным. Они пришли к молчаливому согласию, и в этом было больше облегчения, чем торжества. Король, всё ещё молчавший, лишь скосил глаза на сына, будто хотел показать, что последнее слово всё равно принадлежит ему, но губы его остались сжаты.

Тогда Ричард повернулся к отцу и, смягчив тон так, как умел только в очень редкие минуты, произнёс:

— Отец, посмотри на Гришу. Наш Гриша совсем вырос.

Он сделал жест в сторону Григория, и тот на миг почувствовал себя не военным и не капитаном, а тем самым мальчишкой, который когда-то бродил по этим же коридорам, цепляясь за чужую милость. Король повернул к нему взгляд. Он не выдал ни единого ясного звука, но смотрел недовольно, тяжело, с тем старческим упрямством, в котором ещё угадывалась прежняя властность. Григорий выдержал этот взгляд, хотя внутри у него неприятно шевельнулось что-то знакомое.

Ричард продолжил, словно не замечая этого ледяного внимания:

— Он стал героем прошедшей войны. Он бился за нас, принес нам победу. Отец, порадуйся за него.

На мгновение король не отводил от Григория глаз. Потом, не меняя выражения лица, просто повернулся и медленно двинулся к входу в замок под руку с Зефиром. В этом движении было всё: и согласие, и раздражение, и полное нежелание спорить. Григорий видел, как старик держится за локоть юноши, и ощущал неприятную ясность того, что король уже не в состоянии играть прежнюю роль без посторонней опоры, но упрямство его не стало слабее.

Неприязнь короля к себе Григорий почувствовал почти физически. Она не нуждалась в объяснениях. Он был сыном заклятого врага короля Филиппа Второго, и даже если принц Ричард принял его как своего, во дворце об этом никогда не забывали до конца. Для короля и для многих при дворе он всё ещё оставался заложником, мальчиком с чужой кровью, которому позволили подняться слишком высоко. Григорий шёл рядом с ними и ясно понимал, что никакая служба, никакая победа, никакая выучка не стирали этого следа полностью. Он был полезен, его терпели, его иногда ценили, но не принимали без остатка.

Они вошли внутрь замка, и движение двора сменилось глухим эхом коридоров. Впереди уже готовились к речи Ричарда, а за ними шли гвардейцы и молчаливые придворные тени. Факелы на стенах дрожали чуть слабее, чем снаружи, а тяжёлые шторы у окон гасили даже сквозняк. Король, всё ещё под руку с Зефиром, двигался медленно, но без остановки. Юноша держался так уверенно, будто привык вести старика через толпу, и в этом было нечто почти врачебное.

Григорий шёл чуть позади Джонатана и воспользовался коротким промежутком, чтобы наклониться к нему и спросить вполголоса:

— Кто вообще такой этот Зефир?

Джонатан, шедший с прямой спиной, не повернул головы сразу. Лишь после короткой паузы ответил так же тихо:

— Его родители получили титул и поместье совсем недавно, незадолго до смерти. Семья занималась алхимией, делала разные лечебные средства, отвары, порошки. Всё такое.

Григорий чуть опустил подбородок, уже понимая, к чему ведёт рассказ. Внутри у него всё стало ещё собраннее. Значит, не случайный красавец при короле и не праздный юнец, а человек из семейства, внезапно поднятого в титуле за полезное дело. В придворной логике такое случалось редко и почти всегда оставляло след. Когда старые лекари и заморские доктора не могут помочь, двор начинает искать тех, кого прежде не замечал.

Джонатан, не меняя тона, озвучил мысли Григория:

— Когда лекари замка и иностранные доктора не смогли справиться с болезнью отца, канцлер привёл во дворец отца Зефира. И, как ни странно, его настои помогли.

Григорий медленно выдохнул носом. Теперь всё вставало на место с неприятной, почти холодной точностью. Зефир держался возле короля не просто как спутник, а как человек, чья семья оказалась полезной в самый тяжёлый момент. От этого его роль во дворце становилась куда прочнее, чем казалась сперва. И всё же в его юности, в тонкости черт, в слишком светлом лице по-прежнему чувствовалась та уязвимость, которая бывает у людей, внезапно поднятых слишком быстро.

Они поднялись ещё на несколько ступеней, и впереди уже слышались первые звуки зала: придушенная музыка, сдержанный шорох множества людей, ожидание. Григорий шёл следом за королём и понимал, что сейчас все они выйдут к гостям, где Ричард будет говорить от лица старого правителя. Он вдруг ощутил странную смесь неловкости и напряжения. Весь этот вечер, с семейной ссорой и разрушенным спокойствием, словно подталкивал их к чему-то новому. Король уже не мог сам вести торжество, наследный принц был вынужден брать на себя его голос, а рядом с троном всё заметнее оказывались люди вроде Зефира, чья сила лежала не в титуле, а в другом, более тихом знании.

Григорий и Джон шли за Ричардом, королём и Зефиром сквозь бальный зал. Гвардия раздвигала людей перед ними без грубости, но с такой твёрдостью, что толпа сама собой распадалась на две стороны, оставляя широкий проход от двери к сцене. Шорох платьев, шелест рукавов, приглушённые возгласы — всё это отходило вбок, уступая место тяжёлому ходу королевской процессии. Свет люстр ложился на паркет ровными пятнами, а на лицах людей дрожал мягкий золотистый отблеск, в котором уже читалось не ожидание праздника, а напряжение перед речью.

У сцены всё остановилось ещё до того, как Ричард ступил на неё. Светловолосые музыканты из Карста, сидевшие у края возвышения, заметили короля почти сразу. Григорий увидел это по их лицам. Один из них оборвал смычок, другой уже поднимал инструмент, третий потянулся к футляру, и музыка сжалась на полутакте, будто кто-то прижал её ладонью. Через миг она и вовсе смолкла. Музыканты стали поспешно убирать инструменты, освобождая место так быстро, как только позволяли приличия. В их движениях не было паники, но была та самая выученная поспешность, с которой люди уступают дорогу власти.

Ричард вышел на сцену первым. Он поднялся без лишней торопливости, но в каждом его шаге ощущалось напряжение человека, которому нужно одновременно держать лицо, поддерживать отца и показывать залу, что всё находится под контролем. За ним, чуть медленнее, вышел король, опираясь на Зефира. Старик двигался осторожно, и весь зал, казалось, заметил это одновременно. Григорий и Джон остановились в первых рядах, не поднимаясь на возвышение. Их место было чуть ниже, там, где виден и говорящий, и лица слушающих.

Ричард дождался, пока зал утихнет окончательно. Люди ещё шевелились, ещё кое-кто наклонялся к соседу, но постепенно всё стихало. Потом наследный принц медленно оглядел собравшихся и начал говорить. Голос у него был ровный, глубокий, хорошо поставленный.

Он поблагодарил гостей за то, что они прибыли в Алый замок. Сказал это без лишнего блеска, просто и ясно. Затем он вновь подчеркнул, что среди присутствующих есть и иностранные гости, пришедшие из дальних краёв, с берегов и земель, которые многие в зале знали только по названиям на картах. Ричард говорил о том, что их присутствие особенно важно теперь, когда королевство ещё держит в себе следы войны и не успело до конца отдышаться после кровавых лет.

Григорий, пока Ричард продолжал, медленно оглядел зал. И только теперь его по-настоящему ударило то, что он видел. Не речь наследного принца привлекала внимание людей. Не торжество. Не украшения, не королевский порядок, не свет и даже не дорогие одежды. Почти все взгляды были прикованы к королю. Люди смотрели на старика так, как смотрят на вещь, которую ожидали увидеть в одном состоянии, а нашли в другом. Кто-то смотрел с тревогой, кто-то с шоком, кто-то со скрытой жадностью, с которой двор всегда ловит признаки перемены. Король Филипп долго не появлялся в свет, и теперь многие явно видели его впервые за долгие месяцы. Григорий понял это по тому, как вытягивались шеи, как застывали лица, как даже бокалы в руках держались неподвижнее обычного.

Пожилой король стоял рядом с сыном, и само его присутствие уже изменило всю комнату. Он был не просто гостем, не просто стариком, а знаком того, что власть в замке изменила позу. Григорий вдруг ясно увидел то, что не хотел бы видеть ни один из людей Ричарда: король уже не может стоять сам, и это не скрыть ни мехом, ни светом люстр, ни речью наследного принца. Гости это видели.

Ричард между тем продолжал говорить. Он напомнил, что война была долгой и кровавой. Напомнил, что Леор не был зачинщиком. Что сосед на юге вероломно вторгся в их границы. Что годы прошли в сопротивлении, в потерях, в отбое наступления, и лишь теперь, спустя столько времени, королевство наконец может говорить о победе не как о надежде, а как о свершившемся факте. Зал слушал внимательно, но Григорий заметил, как и здесь многие смотрят уже не на речь, а на короля рядом с ней.

Он наклонился к Джону и сказал тихо, почти не шевеля губами:

— Почему он вдруг делает ставку именно на тебя? А не на законного наследника Филиппа?

Джонатан не повернул головы. Он смотрел на сцену, на отца и только после паузы ответил так же тихо:

— Ты знаешь жену Филиппа?

Григорий нахмурился, стараясь сообразить, к чему ведёт вопрос.

— Да. Дочь канцлера Габо.

Джон лишь слегка кивнул, и этого движения оказалось достаточно. Григорий тут же понял, куда тот его подводит. Дочь канцлера в доме наследника. Канцлер вблизи законного сына. Влияние, которое не требует титула, чтобы действовать.

Он бросил быстрый взгляд на сцену и снова на Джона.

— Значит, канцлер теперь держит Филиппа при себе, — сказал он вполголоса.

Джон едва заметно усмехнулся одной половиной рта, но в его глазах не было веселья.

— Именно. Мой отец опасается власти канцлера. И я бы сказал, что между ними уже идёт собственная, тихая борьба. Не на виду, конечно. Но она есть.

Григорий на миг умолк. Он снова посмотрел на короля. На старика, которого теперь поддерживал Зефир, на тяжёлые меха, на бледное лицо под светом люстр. И вдруг вся сцена собралась в одну ясную, неприятную линию. Если Ричард действительно хочет видеть своим преемником Джона, то дело не только в семейной склонности или личной привязанности. Это могло быть ходом против канцлера. Против человека, который уже слишком глубоко вошёл в дом через молодого Филиппа и его брак. И тогда всё, что происходило сегодня — королевская немощь, молодые руки Зефира, скрытая тревога Ричарда, драка братьев, — становилось частью одной большой неловкой перестановки.

Григорий почувствовал, как взгляд его снова задерживается на короле. Старый Филипп был всё ещё грозен даже в своей слабости, но эта грозность уже не держала страну так крепко, как прежде. Король был телом, которое увозят из центра. А в центр уже тянулись другие силы: наследный принц, канцлер, Джонатан, Филипп, Зефир, люди двора, чьих имён он ещё не знал. И посреди этого стоял он сам — сын врага, принятый в дом, но не забытый в роли заложника, человек, которому сегодня позволили видеть слишком многое.

На сцене Ричард продолжал, и его речь уже шла к финалу. Зал слушал молча, но Григорий чувствовал, что в этой тишине нет полной отдачи: люди всё ещё переводили взгляд на короля. Они шептались беззвучно, угадывали его состояние, мерили его слабость и, быть может, уже делали мысленные выводы о том, как изменится двор после этой ночи.