Плен V

Первые десятки гребков давались легко: руки были разогреты спором с Кристианом, а грудь ещё держала жар. Но уже через несколько минут этот жар уходил, вытесняемый сыростью. Вода под веслом не расступалась, а упруго, тяжело поддавалась, словно приходилось резать вязкое тесто. Каждый удар весла отзывался в плечах, а холод, вползая под рубаху, аккуратно, без спешки, забирал у него остатки тепла.

Он держал ритм, считая удары, чтобы не слушать, как в голове гулко повторяются слова: «Захотел почувствовать себя героем». От этого голоса не было толку, он был только шагом назад к берегу. Но берег уже растворялся в темноте, и там остался Кристиан, с его выцветшей улыбкой и кривыми, резкими словами. А впереди ничего, кроме разметанного по морю запаха дождя и чёрных провалов между волнами.

Ветер налетал сбоку, хлестал по лицу, оставляя за собой горький вкус. Луна выныривала из прорех в тучах и снова пряталась, оставляя море темнее, чем стоило видеть. Иногда в этих провалах что-то словно шевелилось — не тень и не блик, а ощущение глубины, от которой становилось тесно в груди.

Образ отца приходил не словами, а ощущением: прямой взгляд поверх очков, чуть сжатые губы, голос, в котором каждое «нет» звучало как приговор. Он не сказал бы: «Не плыви». Он бы сказал: «Ты опозоришь имя». И это было бы хуже, чем любое наказание. Именно этого Рено и хотел избежать, быть кем-то за пределами имени.

Память подсовывала Зару не как девочку с серебряными волосами, а как ту, что стояла на носу «Жемчужины» и смеялась ветру в лицо, как рассказывал ему Ларб. В тот момент он понял: если есть такие люди, то нельзя просто сидеть и ждать, пока жизнь обойдёт тебя стороной.

На горизонте вырисовался низкий силуэт. Первый остров. Он был ближе, чем казалось с берега, но теперь расстояние мерилось не шагами, а гребками и секундами. Луна выхватила из тьмы неровную линию берега, тёмную траву, прилипшую к склонам, и редкие деревья, что стояли накренившись, словно сами хотели уйти с этого места.

Рено знал, что здесь часто стоят люди Бисти. Ночью на острове всегда горит хотя бы один костёр. То был сигнал, что берег под наблюдением. Он увидел дрожащий, рваный свет чуть выше линии воды: не костёр, а, скорее, фонарь на штативе дозорного поста. Тот самый, про который говорили моряки: свет, который виден и с моря, и с края Кроличьего острова.

Он не мог идти прямо. Любой силуэт в воде на таком фоне заметят. И его неуклюжий плот, от погони не уйдёт. Оставался только обход с теневой стороны острова, там, где скалы поднимаются из воды почти отвесно. Манёвр был опасный: волна, ударяясь о камни, дробилась в короткую, вязкую пену, а под водой тянулись быстрые, рваные течения.

Он повернул плот, чувствуя, как нос зарывается в боковую волну. Плеск под собой стал резче, глухие удары о шлюпку отзывались под ногами. Песчаного дна здесь уже не было, а в темноте, у самых бортов, вырастали чёрные, блестящие от брызг глыбы, и каждая из них была на расстоянии вытянутой руки.

Сквозь шум буйного моря он начал различать голоса. Глухие, без смеха, ленивые в ритме, как у людей, привыкших к ночным дежурствам. Иногда шаги проходили мимо огня, и на секунду тёмный силуэт пересекал дрожащий свет. Один, второй… В какой-то момент он различил, как в темноте, ближе к кромке, мелькнуло длинное лезвие, отражение огня на металле.

Он вжимался в воду, стараясь грести коротко и тихо. Руки дрожали от холода и напряжения. Плот то ли скользил, то ли сползал вдоль каменной стены. Казалось, ещё чуть, и нос упрётся в острый выступ. В такие секунды он едва дышал, прислушиваясь, не изменится ли шум наверху, не сорвётся ли чей-то окрик.

Но голоса оставались прежними. Тени проходили мимо огня и снова растворялись в темноте.

Только когда свет фонаря остался позади, Рено позволил себе сделать глубокий, шумный вдох. Ладони горели от напряжения, но в груди было пусто и легко, как после бега. Адреналин ещё держал тепло в мышцах, и он позволил плоту выйти из тени к более спокойной воде. Скалы остались сбоку, а впереди, за тонкой полосой прибоя, уже маячил силуэт следующего острова.

Второй остров возник из темноты так, словно море выдавило его на поверхность только ради того, чтобы преградить путь. Силуэт маяка, обветренный и перекошенный, тянулся в небо, упираясь в редкие звёзды. Камни у его подножия были чёрными, блестящими от брызг, и вся картина казалась застывшей, пока волны не вздымались и не разбивались, с шипением скатываясь обратно в море.

Рено вгляделся в верхнюю площадку. Там, в узком проёме между проржавевшими перилами, стояла фигура вытянутая, неподвижная, как сама башня. Луна вынырнула из прорехи в тучах, и на миг он подумал, что человек держит в руках подзорную трубу. Не шелохнувшись, наблюдатель глядел в море, и от этого взгляда издалека, по спине Рено прошёл холод, не от ветра, а от ощущения, что он уже под прицелом.

Он вжал весло в пол, прикусил губу, и плот начал замедляться, отдаваясь на волю течению. Он ложился всё ниже, пока не почувствовал, как доски под щекой становятся влажными от брызг. Линия горизонта исчезла за гребнями волн, и мир сократился до узкого щелчка воды у самого лица.

Порывы ветра налетали резкими ударами, разрывая дыхание, и каждая волна, взбегая поверх плота, прокрадывалась под одежду ледяными пальцами. Холод был особенный, он не бил, а тихо и уверенно отнимал силу, оставляя после себя дрожь, будто в костях поселился кто-то мелкий и неугомонный.

Минуты тянулись, распадаясь на удары сердца. Рено пытался представить себя брёвном, отдавленным временем и водой, бесполезным для любого глаза на башне. Но мысль, что наблюдатель мог его заметить, возвращалась снова, как кусок дрейфующей травы, что никак не утонет. Он злился на себя за то, что выбрал этот путь. Можно было дождаться конца непогоды, можно было пойти дальше, в обход, пусть и с потерей времени. «Лучше ждать ночь, чем умереть днём» — отец говорил это, глядя куда-то сквозь людей, как будто совет был не для слушателей, а для него самого. Тогда, мальчишкой, Рено не понял, но сейчас в этих словах было всё, что мешало дышать.

Башня медленно проплывала сбоку, с её ржавым остовом и тенью, похожей на обломок зуба, воткнувшегося в берег. Фигура на верхней площадке оставалась неподвижной. Ни шагов, ни криков. Только в какой-то миг показалось, что она чуть повела головой, следя за чем-то внизу. Рено стиснул зубы, вжимаясь в бревно так, что под ключицей заныло.

Только когда башня осталась позади, он поднял голову. Море впереди снова было пустым, но в висках пульсировало от тянущейся тишины ожидания. Он выпрямился, снова взялся за весло.

Третий остров показался почти сразу. Узкая полоска суши, с неровным гребнем камней и клочками низкой травы. Здесь не было башен или костров, и в первый миг Рено решил, что пройдёт его быстро, одним ровным заходом.

Но у самой кромки воды темнел корпус лодки. Она покачивалась, прижата к берегу, а в ней стояли двое. Один опёрся на весло, другой держал что-то в руках — может, гарпун, может, ружьё. Они смотрели в море, не двигаясь, и расстояние было таким, что каждое движение плота могло отразиться в их зрачках.

Рено медленно повернул нос в сторону подветренной стороны. Ветер здесь, ближе к открытому морю, был резче, и уже через пару минут он понял, что это не будет простым обходом. Волна стала длиннее, плот поднимало и опускало на мягких, но упорных гребнях, и течение начало уводить его к лодке.

Он вжал весло в воду, потянул, чувствуя, как сухожилия в запястьях напряглись, но волна всё равно катнула его к берегу. Второй рывок, и доски под ним заскрипели, будто жалуясь.

Волна ударила сбоку, весло дёрнулось, едва не выскользнув из пальцев. В груди поднялась глухая, злая мысль: «Не сейчас… я слишком близко». Он встал на колени, чтобы вложить в гребок весь вес, и плот медленно, с упорством усталого зверя, начал разворачиваться в сторону от берега.

Силы уходили так же быстро, как тепло. Каждый взмах весла тянул за собой тяжесть, от которой ломило плечи. Но лодка оставалась на месте, люди в ней не сдвинулись. Волны глушили любой звук, и только когда тёмная полоска берега ушла назад, он позволил себе выдохнуть.

Третий остров остался позади. Руки у него дрожали, ладони горели, а дыхание было рваным, как будто в груди остался только ветер. Но впереди было уже не так много — последний отрезок до четвёртого острова и цели.

***

Каин шёл вниз с холма, в сторону крепости, и всё время чувствовал, как слова Элино стучат где-то глубоко внутри, как мелкие камешки в ботинке, они мешают, но выкинуть их некогда. Ветер с моря бил в спину, подталкивал, и от этого он шёл быстрее, чем хотел. Тропа, ведущая к каменным стенам, была пустой, только редкие тени дозорных скользили в просветах между скал и низких домиков у подножья.

С каждым шагом крепость поднималась над ним всё выше, нависала тяжёлым серым массивом. Мокрый камень блестел в свете факелов, словно был выточен из куска старого свинца. Ворота охраняли двое, но они лишь скользнули по нему взглядом. Каин уже давно не был для них чужим, слишком часто его видели с миской или кувшином, направляющимся в одну и ту же дверь в глубине.

Внутри крепости пахло затхлой водой и железом. Каменные коридоры тянулись узко, звук шагов глухо отскакивал от стен. Каин знал дорогу — прямая, но с тремя поворотами, где факелы коптили так сильно, что казалось, будто стены здесь дышат дымом.

Он остановился перед тяжелой дверью камеры. Охранник Нил, сидевший на табурете, поднял голову, скривил губы, но ничего не сказал и просто отодвинул засов, громко скрежетнувший по металлу.

Каин шагнул внутрь.

Зара сидела на низкой скамье у стены, поджав ноги и укрывшись своим тонким плащом так, будто это было одеяло. Лицо осветилось, едва она увидела его. Улыбка у неё вышла настоящая, тёплая, как утренний луч в холодной комнате.

— Опять ты, — сказала она, чуть наклонив голову. — Что-то принёс?

— Нет, — он замялся на пороге, — я... по другому делу.

Она расправила ноги и села ровнее, чуть отодвинувшись, чтобы он мог присесть рядом. Каин закрыл за собой дверь, шагнул ближе. Сердце билось громче, чем должно, и он не был уверен, от чего — от её взгляда или от того, что собирался сказать.

— Я… кое-что узнал, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И подумал, что ты должна это знать.

Зара смотрела внимательно, чуть прищурив золотые глаза.

— Про что?

— Про Элино… и Бисти, — он сел рядом, но чуть боком, не глядя прямо. — Помнишь, ты спрашивала, почему он предал твоего отца?

Она кивнула медленно, не отводя взгляда.

— Я говорил с ним, — Каин сглотнул. — Он не сказал прямо… но я понял. Их обоих… купили. Не просто так сговорились, не сами всё придумали. Был… один человек. Он нанял и Бисти, и Элино. Один заказчик.

Он ожидал, что она удивится или хотя бы нахмурится. Но Зара лишь слегка отвела взгляд в сторону, и на её лице пробежала тень чего-то похожего на усталую усмешку.

— Так, значит, это всё-таки был кто-то один, — тихо сказала она, больше себе, чем ему.

Каин нахмурился.

— Ты… знала?

— Нет, — она покачала головой, — но догадывалась. — И вдруг подняла глаза прямо на него. — Это был Марен.

Имя прозвучало глухо, будто упало на каменный пол.

— Кто? — он не сразу понял.

— Мой дядя. Брат отца, — сказала она без дрожи в голосе, но её пальцы невольно сжались в ткани плаща. — Кто ещё мог? Он всегда был рядом с ним в делах, знал всё. И у него была причина.

Каин молчал, глядя на её руки. В её словах не было ни колебания, ни поиска, только констатация, как будто она наконец собрала в картинку то, что и так давно лежало на поверхности.

— Почему? — всё-таки спросил он.

— Политика, — она произнесла это слово так, будто оно было грязным. — Семейная. У нас… всё так. Иногда ты не нужен, если мешаешь чужим планам. Даже если ты брат.

Она замолчала, но взгляд её был цепким, как будто она ждала от него ответа, согласия или хотя бы понимания.

Каин не знал, что сказать. Он хотел бы возразить, что семья не может так… но вспоминал собственную и понимал, что может. Ещё как.

Он не сразу понял, что она собирается продолжать. Её взгляд стал куда-то глубже, тяжелее, словно она уже не видела ни него, ни каменные стены камеры.

— Если это Марен… — Зара чуть прикусила губу, но не из колебания, а чтобы не дать словам вырваться слишком резко. — Тогда дедушка тоже в опасности.

Каин приподнял брови.

— Орсо Сато?

— Он старый, но всё ещё держит компанию в руках, — в голосе её не было ни детской наивности, ни показной уверенности, только сухое утверждение факта. — Если Марен пошёл на папу, чтобы расчистить себе дорогу, то от деда его отделяет одно движение. Одно утро, в котором не проснутся.

Каин почувствовал, как в груди сжалось, хотя он не знал этого Орсо и даже не мог представить себе такого старика. Но то, как спокойно она это сказала… словно уже видела, как всё произойдёт.

Зара чуть усмехнулась краем рта, но это была не радость.

— А Бисти… — она медленно вытянула ноги вперёд, будто от усталости, но глаза её заострились. — Он ведь мог просто… — она махнула рукой, — избавиться от меня в ту же ночь. Но не сделал. Вместо этого держит в этой дыре.

Каин поёжился. Ему приходилось носить ей еду, слышать, как ночью за дверью кто-то меняет караул. И каждый раз он понимал, что всё это выбор, а не случайность.

— Он подставил себя, — продолжала она. — И Элино. Теперь, когда всё вскроется, имена обоих будут на устах у всей Империи.

Она сказала «Империи» так, будто за этим словом стояла стена, высокая и без щелей.

— Но… — Каин чуть наклонился вперёд, — может, они думают, что ничего не вскроется?

Зара усмехнулась, но без тепла.

— Каин, когда убивают человека вроде моего отца, всё всегда всплывает. Кто-то захочет мести, кто-то награды за правду, кто-то просто поиграет в политику. И все пути рано или поздно приведут к тем, кто держал оружие… или заказывал его.

Её пальцы машинально теребили край плаща.

— Что же тогда пообещал Бисти для Элино? — она произнесла это тихо, почти для себя, но Каин уловил в её голосе настоящую заинтересованность, почти азарт. — Чтобы тот пошёл на предательство… ещё и против Марена. Ведь если это расследовать, то и до моего дяди дойдут.

Каин нахмурился.

— Ты думаешь, кто-то из них играет против обоих?

— Может быть, — Зара слегка наклонила голову. — А может, они оба уже получили всё, что им нужно, и просто собирают остатки.

— Остатки?

— Деньги, корабли, грузы… всё, что принадлежало отцу. — Она снова посмотрела на него прямо, и её золотые глаза блеснули в тусклом свете факела. — За это, возможно, они уже расплатились. А теперь хотят и выкуп за меня.

Каин почувствовал, как по спине прошёл холодок. Всё, что она сказала, вдруг сложилось в цепочку, слишком гладкую, чтобы быть случайной.

— Получается… — он медленно выдохнул, — это всё… как обман.

— Да, — кивнула она. — Красивое мошенничество, которое обмануло весь мир.

В её голосе не было ни страха, ни растерянности. Скорее странная, тихая злость, которая будто ждала удобного момента, чтобы прорваться наружу.

Каин слушал её молча, ощущая, как слова впиваются глубже, чем он хотел бы. В комнате было прохладно, но у него в груди стоял сухой жар, будто он вдохнул воздух, нагретый на кузнечном горне.

— Есть ещё кое-что, — выдохнул он наконец.

Зара чуть подняла брови, но не прервала молчания, только чуть сдвинулась, освобождая ему больше места.

— Сегодня в деревне… — он подбирал слова, стараясь не выдать, что наблюдал за тем, за кем не следовало. — Патрули на каждом повороте. Даже у причалов трое с ружьями. И возле складов.

— Это не похоже на обычную охрану, — заметила она.

— Да, — он кивнул. — И ещё… Элино. Он вновь надел свои доспехи.

Он вспомнил, как блеснула мокрая древесная броня в свете заходящего солнца, и как тяжёлый топор лежал рядом, очищенный от ржавчины, будто кто-то срезал с него годами налипшую соль.

— Он точит оружие, Зара. Не просто точит, он его готовит.

Она откинулась назад, прижимая спину к стене, и какое-то время молчала, разглядывая потолок.

— Это значит, что они ждут боя, — произнесла она спокойно. — И не мелкой стычки.

— Слишком быстро всё это началось. Ещё вчера было тихо.

— Значит, кто-то идёт, — в её голосе не было вопроса. — Не случайно. По плану.

— Ты думаешь… корабли?

Она перевела взгляд на него.

— А что ещё могло заставить их так поднять охрану?

Каин пожал плечами.

— Может, слухи… или шторма.

Она тихо усмехнулась.

— Слухи не заставляют надевать доспехи. А шторма наоборот, распускают людей по домам. Нет, Каин, это значит, что кто-то уже выслал сюда войско. Или наёмников.

Он чуть склонил голову.

— Кто мог?

— Кто здесь правит? — спросила она, словно проверяя свою догадку.

— Наместник… — он замялся, подбирая имя. — Григорий Бениар. Ему подчиняются все здешние порты и острова.

Взгляд Зары стал более сосредоточенным.

— Этот человек… он известен в Империи. Строгий, как закон, и жёсткий, как якорная цепь.

Каин пожал плечами.

— Ты его знаешь?

— Нет. Но знаю, что он не любит, когда в его воды лезут без спроса. А похищение дочери Сато для него уже не просто вмешательство. Это удар по его репутации.

Её золотые глаза блеснули в тусклом свете.

— Если Бениар узнал, что я здесь… — она замолчала, а потом тихо, почти ровно добавила: — Если он идёт, здесь всё скоро превратится в пепел.

Каин сглотнул, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он вдруг отчётливо представил, как на камень крепости ложится жар, как рушатся стены, как люди, которых он видел каждый день, бегут, спотыкаясь, а за ними идёт огонь.

— Может, это просто… — он запнулся и не смог дальше вымолвить.

Зара не ответила. Она отвернулась, словно уже решила для себя, что исход ясен.

Каин сидел рядом, ощущая, что от этой комнаты веет каким-то другим холодом: не тем, что от каменных стен, а тем, что появляется там, где кто-то уже мысленно покинул всё вокруг.

Он ушёл вскоре, не оглядываясь, но её слова не отпускали. Каждый шаг по коридору отдавался глухо, как удары в деревянный барабан. Он шёл, и в голове всё время крутилось одно: следующая ночь может быть последней.

Снаружи ветер усилился, тянул с моря резким холодом. На дворе крепости тускло светили факелы, и в этом оранжевом дрожащем свете лица часовых казались вырезанными из старой кости.

Каин шёл по внутреннему двору, и ему казалось, что каждый, кто держит оружие, уже ждёт сигнала.