Плен III

Каменный пол кухни был тёплым от жара, и пар от котла медленно поднимался вверх, цепляясь за чёрные балки потолка. Старшие женщины, не глядя на Каина, черпали густую похлёбку. Звучали скрип половника, звук, с каким грибная масса падала обратно в бульон, и приглушённые голоса между собой. Каин подставил деревянную миску. Одна из женщин, с лицом, морщинистым как сушёная рыба, наложила ему порцию, не произнеся ни слова. Он кивнул, взял хлеб, аккуратно положил всё на прямоугольный поднос и вышел.

На дворе пахло гарью и мокрой глиной. Дождя не было, но небо висело низко, серое, будто собиралось что-то сказать. Каин шагал к крепости, медленно, неслышно, как всегда. Он думал о вчерашнем. О том, как Зара вела пальцем по букве, будто показывала путь сквозь сумрак. Он не знал, зачем она это делает. Но ему хотелось идти за её пальцем.

У самого поворота, где склон вёл к боковой лестнице крепости, он увидел Роджера.

Тот стоял, облокотившись на перила. Покуривал сигару, губы сжаты в тяжёлую линию, глаза прикрыты. Ветер шевелил бороду, и всё в его фигуре говорило об ожидании. Он не заметил Каина. Или сделал вид, что не заметил. Докурив, Роджер сжал сигару между пальцами, потушил о камень, выпрямился. И без спешки пошёл наверх, вдоль внешней стены.

Каин замер.

Что-то сжалось в груди. Медленно. Холодно. Не страх, нет. Ощущение, будто нога ступила на мох, под которым хрустнула доска. Понимание пришло не мыслью, а телом. Роджер шёл не просто так. Не к Бисти. Не в сторожку. Он шёл туда.

К Заре.

Каин почувствовал, как тяжелеет поднос в руках. Ломти хлеба сдвинулись. Бульон плеснулся, обжигая пальцы сквозь дерево, но он не обратил внимания. Только глянул вперёд. Роджер поднимался по ступеням неторопливо, но с уверенностью. Плечи чуть ссутулены, как у зверя, что крадётся, будто сам не осознавая этого.

Каин шагнул за ним. Тихо. Подошвы скользили по камню, сердце билось громче, чем он хотел. Он не думал, он знал. Роджер не имел права туда идти. Без приказа. Без нужды.

В горле пересохло. Мысли были беспорядочны: «Зачем он туда? Кто пустил? Бисти знает? Или это самоволка?» И всё же внутри всё свелось к одному: нельзя.

Ему нельзя быть там. Не с ней. Не сейчас. Не одним.

Каин ускорил шаг.

***

Она делала это каждое утро. Сразу после того, как сквозь верхнее окошко камеры начинал просачиваться тусклый дневной свет: выцветший, как вываренная ткань. Несколько приседаний, глубокий вдох, потянуться к потолку, будто могла достать до камней. Потом прыжки, вращения плечами, хлопки руками. Каменная плита под босыми ступнями была холодной, но она не замечала. В её движениях было что-то неуместно радостное, почти вызывающее. Как крик птицы в ловушке: пусть знают, что жива.

На лице играла полуулыбка. Не от счастья от упрямства. Если бы кто-то увидел её в этот момент, мог бы решить, что она радуется. Что ничего не случилось. Что она не пленница. Это была её маленькая, мстительная ложь. И каждый прыжок, каждый вдох утверждали её: «Я — это я. Вы меня не раздавили».

Зара знала, что в этом был смысл. Пока тело движется, разум держится. Пока есть распорядок, есть контроль. Она не позволяла себе разлагаться изнутри. Ни в мыслях, ни в мышцах.

Она как раз делала выпад, глубокий, с вытянутыми руками, когда скрипнула дверь.

Зара замерла, стоя боком к входу. Сердце, разогнанное движением, теперь билось от предчувствия. Она выпрямилась, обернулась через плечо с той же полуулыбкой, и увидела, что это не Каин.

Настроение сорвалось, как трос с якоря. В дверях стоял Роджер.

Он не шёл, он заполнял собой пространство. Слишком высокий для этого низкого прохода, слишком широкий в плечах. Тень от его тела легла на стены, как чернила, расплывшиеся на сырой бумаге. Его рыжая борода была спутанной, как будто он только что дрался или спал лицом вниз. Глаза мутные, с красными прожилками. В этих глазах никогда не было детства.

Зара отступила на шаг, потом ещё один. Воздух стал гуще. Будто он принёс с собой не просто свою фигуру, но и запах грубой кожи, железа, и... чего-то другого. Старого, липкого. Воспоминания.

Он не торопился. Сделал шаг внутрь, за ним медленно захлопнулась дверь. Без звука, но с финальностью, как последнее слово в предложении.

Она почувствовала, как сжимаются плечи. Не от страха, а от тревоги, подтачивающей изнутри. Она знала этого человека. Видела его, когда он поднял руку с ножом. Видела, как её отец, Майко, упал на колени. Видела, как Роджер шагнул назад, не вытирая лезвие. Словно это было не убийство, а работа.

Она сидела на своей койке, тихо, как зверёк, прижавшийся к собственной шерсти. Она села, чтобы не упасть.

— Ну здравствуй, птичка, — сказал он.

Голос хриплый, будто с гарью. Он говорил медленно, со вкусом. Наслаждаясь собственной речью. В голосе скрипела угроза, но завуалированная. Как заноза под ногтем, и вроде бы мелочь, но мешает идти.

Зара ничего не сказала. Сидела, выпрямив спину, сложив руки. На лице ни дрожи, ни паники. Только тишина.

Он прошёл вперёд, и каждый его шаг отдавался эхом в камне. Остановился у стены, рядом с табуретом, на котором до этого сидел Бисти. Повернулся к ней боком и скрестил руки.

— Ты ведь думала, что тебя будут охранять ангелы, да? Что если уж плен, то хотя бы достойный. Друг, пироги, сказки. А нет, сегодня я твой утренний гость.

Он усмехнулся. На губах насмешка. В глазах пустота. Как в пещере, в которую никто давно не заходил.

Зара опустила взгляд. Она знала, что говорить с ним, значит, давать ему топливо. Молчание было ее оружием.

Зара почувствовала, как в животе медленно сворачивается что-то плотное и холодное. Воздух в камере стал сухим, пыльным, словно пропитанным известью. Роджер медленно опустил взгляд, не торопясь. Он не был тороплив, его движения несли в себе ощущение странного веселья, как будто он смакует всё заранее, ещё до того, как сделает.

— Ты ведь ничего не скажешь, да? — произнёс он, почти ласково. Голос его был ровным, но с лёгкой дрожью в конце, как треснувший колокольчик. — Только смотришь, как будто хочешь проткнуть меня глазами. Смешная ты. Глупая.

Он уселся на табурет медленно, с тем ленивым удовлетворением, с каким хищник разваливается на мягком животе жертвы. Подвинулся ближе, скрипнув ножками стула по камню, и теперь его колени почти касались её босых ног. Зара осталась на месте, не пошевелилась. Дыхание её стало неглубоким, как у человека, оказавшегося в воде, который не знает, хватит ли воздуха.

— Знаешь, — продолжил Роджер, глядя в угол, будто вспоминая, — я слышал, тут, в этой яме, про меня говорят... не очень. Мол, страх, грязь, жадность. Всё самое худшее. Интересно, откуда бы это?

Теперь он посмотрел прямо на неё. В его взгляде было что-то странное: не гнев, не злость, не желание причинить боль, а что-то хуже. Он словно ждал, как она отреагирует. Словно наслаждался её молчанием, её кожей, вздрагивающей на икре.

— Ну, ладно. — Он хмыкнул. — Я не обижаюсь. Кто я такой, чтоб обижаться? Так, никто. Груда костей, слухов и старых привычек. Но вот знаешь, что мне понравилось недавно?

Он наклонился чуть ближе, и она почувствовала его дыхание. Оно пахло чем-то гнилым, как рыба, пролежавшая сутки на солнце. Её пальцы, лежавшие на коленях, сжались в замок. Взгляд остался спокойным, но внутри всё горело — не гневом, нет, — паническим осознанием бессилия.

— Мне понравилось, как нож входит. В грудь. Вот сюда, — он стукнул себя в середину груди. — Раз. А потом ещё раз. И снова. Там, внизу, в бухте, под этими взглядами. Он пытался что-то сказать. А я не слушал. Потому что в такие моменты лучше слушать нож. Он говорит точнее.

Внутри у Зары что-то закрутилось. Она отвела глаза, но поздно. Дрожь пробежала по плечам. Она схватила книгу. Инстинктивно. Как щит. Как будто переплёт, потёртый и влажный, мог остановить эту лавину, катящуюся на неё.

Он заметил это и усмехнулся.

— Думаешь, она тебя спасёт? — Он кивнул на книгу. — Или, может, в ней есть слово, которое всё остановит? Такое... волшебное. Из тех, что ты читаешь этому черному мальчишке.

Он протянул руку медленно, неторопливо, так, как будто двигал щупальце, не руку. Касание к её пятке было еле ощутимым, но кожа отозвалась, как будто он прижал к ней раскалённый металл. Пальцы его двинулись вверх, по ахиллу, коснулись икры и застыли.

— А знаешь, что мне интересно? — произнёс он, глядя в потолок. — Каково это, жить всю жизнь во дворце. С золотыми ложками. С канделябрами. И вдруг тут. С нами. Со мной. С рыбьим жиром на полу и плесенью на хлебе. Интересно ведь, да?

За стеной раздался топот. Кто-то бежал. Гулко, с замедленным эхом. Потом голоса. Один молодой, резкий, яростный. Второй грубый, недовольный. Спор. Толчки. Кто-то не хотел впускать.

Зара на мгновение зацепилась за этот шум. Как за верёвку над пропастью.

Но Роджер не отрывался. Не спешил. Только медленно выдохнул, и снова посмотрел на неё.

— Скажи, — сказал он, и в голосе его снова скользнула насмешка, — ты была с мужчиной?

Она не ответила. Смотрела на него так, будто могла стереть его лицо взглядом. Только губы её дрогнули, как у человека, который вот-вот скажет что-то едкое. Но воздух не пустил слов, они застряли в горле, как заноза в десне.

Он продолжал, как будто сам с собой.

— Даже если тебя выкупят... даже если придет твой дедушка или ещё кто... — он пожал плечами, — всё равно ведь... если моё семя останется... а ты вдруг родишь...

Он усмехнулся, прикрыв рот рукой, как будто от удовольствия.

— Забавно будет, правда? Торговую империю возглавит мой сын. Смешно ведь?

Он снова двинул руку. Ласково, как будто гладил щенка. Он наслаждался этим — не прикосновением, нет — реакцией. Влажностью в её глазах. Дрожью в губах. Он впитывал страх, как гриб влагу.

Зара не знала, что делать. В горле поднимался ком, медленный, тугой, невыносимый. Её глаза блестели, но не от гнева, а от отчаяния. Внутри всё закручивалось, как пружина, готовая сломаться. Она ощущала, как дрожит тело, не внешне, внутри, в мышцах живота, в запястьях, в шее.

Слёзы подступили. Против воли. Как будто где-то в ней оборвался клапан. Она зажала их — зубами, щеками, всей силой, которая у неё осталась.

Но Роджер всё видел. И только улыбался.

Он не услышал шагов, не почувствовал движения, просто вдруг понял, что в комнате стало по-другому. Зара ещё не шевелилась, а Каин уже стоял на пороге, распахнув дверь так, что петли скрипнули, словно протестуя.

Роджер даже не обернулся сразу. Каин не закрыл за собой дверь, она осталась качаться, как распятая створка.

— Эй! — голос Каина не был высоким и особенно громким, но он резал. — Не трогай её.

И только тогда Роджер медленно повернул голову. Уголок рта поднялся, будто от солнечного блика. Усмешка медленная, без настоящей радости. Улыбка человека, который готовится посмеяться заранее, потому что знает: всё равно победит.

— Ну надо же, — произнёс он. — Наш грамотей пришел. Какая редкость.

Каин шагнул внутрь. В одной руке он держал кухонный нож, маленький, с обломанным кончиком. Он дрожал, не от страха, от веса. Руки были тонкие, детские. Но держал он нож двумя ладонями, с такой решимостью, что даже воздух в комнате вздрогнул.

— Отойди от неё. Или я...

Он сглотнул. Продолжить было сложно. Слова были не из его мира. Они не шли, как не идёт кровь по перебитой вене.

— ...пырну тебя.

Роджер рассмеялся. Он выпрямился с табурета, поднялся медленно, как будто всё ещё чувствовал себя хозяином происходящего. Окинул Каина взглядом: снизу вверх, как оценивают улов. Затем перевёл глаза на дверь. Охранник стоял на пороге и не шевелился, только взгляд его был странным, почти извиняющимся.

— Оставь нас, — сказал Роджер, не оборачиваясь.

Охранник повёл плечом. Неловко. Но послушно вышел, дверь за ним медленно прикрылась, оставив в комнате трёх.

Каин, Зара, Роджер.

Роджер сделал шаг вперёд.

— Слушай, — сказал он, — ты когда в последний раз кровь видел? Не с пальца, не порез, а настоящую. Вены, кишки, судороги. Знаешь, как пахнет? — говорил он это так, будто лично не видел, как мальчишка собирает внутренности Бисти на место.

Но Каин не ответил. Нож дрожал.

— А я знаю. Я этим живу, — он сделал ещё шаг. — И ты не сможешь. У тебя глаза добрые, даже сейчас.

— Я не буду тебя лечить, — сказал Каин. — Если порежу. Ты умрёшь. Я... я не сделаю ничего. Пусть истечёшь. Зато заслуженно.

— Боже. — Роджер улыбнулся шире. — Как ты это сказал, будто взрослый. «Заслуженно». А ручонки-то у тебя дрожат как у щенка, которого на цепь посадили.

Он потянулся вперёд. Медленно, с ленивой точностью. Каин хотел отступить, но не сделал этого. Острие ножа качнулось то в сторону, то обратно. Дыхание участилось. В голове был звон.

Пальцы Роджера сомкнулись на рукояти. Мягко, без спешки. Он наклонился, и в следующую секунду нож вырвался из детских ладоней, как рыба из сетей. Металлический звук удара, и лезвие отлетело в угол. Каин остался с пустыми руками. Дышал тяжело.

Роджер не убивал. Не бил сразу. Он смотрел. Пробовал на вкус его беспомощность.

— И что теперь? — прошептал он. — Готов к битве? Без оружия?

Он ударил.

Пощёчина была такой сильной, что Каина отбросило на пол, голова ударилась о камень. Он не закричал, а только сжал зубы. Он не плакал, только дыхание сбилось и в ушах зазвенело. Роджер склонился над ним, но не продолжил.

В этот момент Зара сорвалась.

Она метнулась как струна, как камень, вырвавшийся из пращи. На четвереньках, срываясь с коленей, бросилась к углу. Там, где упал нож. Он был под табуретом, чуть дальше. Пыль, камень, тень. Её пальцы сомкнулись на рукояти. Холод металла, реальный, ощутимый, обжёг ладонь.

Роджер обернулся, не сразу поняв, что произошло. Его лицо застыло. Потом расплылось в широкой улыбке.

— Ну вот и ты, птичка, ожила. — Он даже облизнул губы. — Дружок твой показал клыки, теперь и ты. Вот теперь интересно...

Он сделал шаг к ней. Но не спешил. Смотрел в её глаза, в дрожащую руку, в губы, стиснутые до побелевших складок.

— Ты не умеешь этим пользоваться, — сказал он. — Никто из вас не умеет.

Зара подняла нож, не отводя глаз. Дыхание её срывалось, грудь ходила вверх-вниз. Страх дрожал в теле, как натянутая тетива. Но под страхом было нечто другое. Гнев, не вспышка, а тлеющий уголь. Она не думала. Она не знала, что будет. Но в этот миг она снова была собой.

Роджер кивнул, будто одобряя. Как зритель, получивший шоу.

— Продолжим, значит?