Норспорт VI

Григорий видел бой не как ряд красивых картин, а чётких причин и следствий. Он чувствовал ветку под ногой, знал, где кора даёт трение, а где сорвет с себя, слышал, как дерево отзывается на каждое прикосновение меча измеримым ответом, который можно предугадать и использовать. Таймбрейкер лежал в руке как часть спланированного механизма. Руны на клинке тихо звенели, когда он ломал атакующие корни и парировал их.

Элино был другим типом угрозы. Он думал не клинком, а корнем, развертывая пространство как сеть и натягивая её, чтобы выдавить оппонента в нужную яму. Григорий видел это и считал: если Элино успеет посеять ещё одно зерно, поле боя изменится в пользу тех, кто умеет прятаться в растениях. Он вырвал мешок с семенами, и это помогло, но у Элино в шлеме оказалось ещё одно. Наблюдая за движениями мага, он без лишних слов, отдал короткую команду Карлу:

— Прикрой меня!

Меч Карла взмолился по воздуху тяжёлой дугой, и где он косался ветви трещины шли до корней. Удары Карла были как смена гравитации, были как неоспоримая сила, знающая свою цель.

Помощь Карла дала Григорию секунду. Секунда, и он уже рванул по стволам, подпрыгнул, проскользнул по лестнице коры, выскочил на ветку, почувствовал, как дерево под ним бьётся в такт его сердцу и пытается сметать его, но инерция поражала больше магии: он был быстр, он резал пространство, как делал всегда.

Каждый манёвр Элино остро впечатывался в память Григория: как тот касался коры, и корни отвечали; как он направлял руку, и пол оживал. Элино был избит; на предплечье у него зияла глубокая рана, бедро пронзено до кости, но его магия не оставляла его. Древяная броня сходила и снова сжималась как плоть, которая умеет отрастать по воле хозяина. Это раздражало Григория, раздражало его опасное упорство. Этот человек был чужаком в их делах, и всё же он помогал пиратам. Почему? За какую цену? Вопросы всплывали, но ответ требовал времени, которого здесь не было.

Он видел, как Бисти использовал момент: освобождённый, он уже нёсся с людьми вниз по двору. В глазах Григория мелькнуло то, что заставило его на долю секунды замедлиться — его дочь. Клара, связанная, под надзором Роджера, исчезала в толпе пиратов. Её золотые глаза мелькнули разок, и Григорий ощутил ледяное подёргивание в животе. Командир и отец — две роли рвались внутри него. Он прочитал в этом выборе всю старую правду: нельзя бросить поле боя из-за одного человека, но этот один человек был его ребенком.

Однако бой требовал решения. Григорий собрался и направился к Элино с одним намерением: выхватить семя прежде, чем тот сможет его использовать. Он видел, как маг, поджав губы, достаёт зерно из-под кромки шлема. Сердце подсказывало: нужно ускоряться, и он бросился.

Встреча была взрывной. Элино метнул топор, которым хотел пронзить грудь, но Григорий парировал клинком, руны вспыхнули, металл врезался в жёсткую древесину атакующих веток, и посыпались искры. Они оба прыгали по ветвям деревьев, и, влетев внутрь здания, ломали стены ратуши. Каждое их столкновение роняло мебель, куски потолка и отбрасывало слуг. Григорий чувствовал, как рукоять Таймбрейкера слегка скользит в поту. Очки на переносице дрогнули и слегка сдвинулись, но он не думал о них, мысль была только о козыре в шлеме врага и о Кларе, уводимой прочь.

В прыжке он добрался до Элино и почти вырвал руку, что держала зерно. Маг рванул назад, но в его ладони уже светился не слишком ярко, но достаточно, свет, который будто жадно тянулся к воздуху. Григорий вцепился, в попытке вырвать тот свет из его пальцев. Элино ударил рукой по плечу Григория.

Малейшая ошибка, и зерно взорвётся по природе, осыпая двор новыми ростками. Он пошёл на риск: руна на Таймбрейкере загудела, он вонзил клинок в древесную броню, и тот проскользнул в объятиях магии. Одной рукой он схватил семя, другой уперся мечем в плечо мага и развернул так, чтобы прервать поток. Элино выругался, но в глазах вспыхнула решимость. Губы мага шевельнулись — ритуал, который должен был вызвать рост завершен. Мгновение, и свет пробежал по ладони Григория, зерно вздрогнуло, и вместо роста...

В следующую секунду зерно вспыхнуло.

Тут Григорий почувствовал, как все вокруг изменился: не от удара, а от смещения внимания. Он увидел, как пираты, которых нужно было удержать, уже двигались в сторону выхода. И для него мир сузился до образа Клары, проплывающего между их телами.

Григория затянуло не огнем и не дымом, а облаком цветов

Цветы живые, горько-ароматные и липкие. Они взорвались вокруг, и всё погасло: свет, цвет, запах древесной смолы и перегретой коры. Зрение Григория закрыло как если бы перед глазами опустили плотную завесу.

Он дернулся, пытаясь увидеть, но цветы обволокли его, закрыли обзор, на лице застревали лепестки, а в волосах лип нектар. Издалека слышались крики: шаги, приказы и голос Карла. Его инстинкт командира сохранил структуру, он знал, что нужно держать позицию. Но голос отца был неумолим:

— Клара… — и в нём прозвучало то, чего он боялся, стыд и вина, смешанные с новой, тупой яростью.

Цветочный покров сгущался. Его руки, липкие от сока, сжимали Таймбрейкер; руны на клинке поблёскивали, но и они не могли распахнуть ту стену. Снизу доносились шаги уносящихся пиратов; через лепестки промелькнула тень. Голову Григория словно сдавили; в горле его застряло слово, которое он не мог произнести, и оно оставалось в нём, тяжёлое как камень.

Он оставался в центре гнезда цветов, окружённый шумом битвы, обманчиво красочным и мулящим глаза. И в этот момент, когда густота запаха смолы и влажной древесины почти заглушила весь мир, Григорий понял, насколько тонка грань между тем, что он делает ради порядка, и тем, как все вновь катиться к хаосу.

Цветочный покров ослабел не сразу, он спадал слоями, как будто мир медленно возвращался к своей прежней плотности. Григорий продирал руками лепестки с лица, с золочёных волос, и каждый взмах будто скидывал с плеч ещё одну тонкую корку произошедшего.

Двор предстал перед ним в приказной, уродливой ясности: повсюду искрошенные колонны, щели от врезавшихся корней, разорванные латы и тела, растянувшиеся в странных позах. В воздухе висело тяжёлое, терпкое дыхание древесной смолы и пота; оно лезло в ноздри и делало мир острее.

Он отряхнулся, почувствовал тяжесть Таймбрейкера в руке — клинок, который весь день отнюдь служил не украшением.

Он прицелился взглядом по двору, выискивая контуры. На одном из высоких, ещё не рухнувших стволов он заметил движение. Силуэт Карла сидел, стиснув меч, и скорее всего не совсем был в состоянии держаться на ногах. Сердце Гриши коротко ударило. Он рванул по ветвям.

Подъём был не только о мышцах, это было возвращение в ритм, в привычную математику боя. Григорий чувствовал стволы под ступней, угадывал слабые сучки, ловил крошки коры, чтобы не соскользнуть. Дерево шевелилось под ним, скрывая и обнажая пространство, а корни ползли, словно серые змеи, пытаясь поймать щиколотки. Он подпрыгнул на сгиб ветви, влез выше и увидел Карла. Тот лежал, намотанный на толстую ветку, окрававлкнные ребра просвечивали под рясой, а огромный меч свисал, сталь его кое-где была покрыта черным кедровым соком и пылью. Карл дышал прерывисто, но пальцы его не отпускали рукояти, он держал меч как обещание.

— Карл! — крикнул Григорий, и этот крик был не командой, а знаком облегчения: друг жив.

Карл поднял голову, глаза его встретились с его глазами, и в них было то же уставшее, мирное сияние, которое появлялось только у людей, прошедших через что-то важное.

— Жив… — проговорил он, голос резал тишину отрывисто. — Буду жить, Гриша. — Он пытался пошевелить плечом; боль прошла как тёплая волна.

Карл дышал тяжело, но его глаза были теми же — неразговорчивыми, ясными, такими, что в них можно было читать годы совместных боёв лучше всяких речей. Когда Григорий подхватил друга на плечи и вместе они спрыгнули в кучу обломков, между ними повисла та привычная тишина, которая не требовала слов: язык долгих походов, ночных разводов лагерей и разделённой боли.

Они опустились на ступени, Карл согнулся, сцепив руки у груди, но держал меч. Григорий присел рядом, ощупал ребра, поймал взгляд друга:

— Что по итогу? — спросил Карл. — Какова картина?

Григорий ответил ровно, без украшений:

— Бургомистр спрятался, — он сжал зубы и вздохнул. —Большинство стражей мертвы. Слуги бургомистра в основном ранены. Монахи твоей церкви... их Элино не щадил.

Карл на мгновение помолчал, губы его сжались.

— Мои… мои оруженосцы, — тихо сказал он. Затем дрогнул и добавил: — Это плохо.

Григорий повернулся и вгляделся во двор. Там, где ранее мелькали люди, теперь оставались только следы, и где-то в этой сети следов были ЕЁ. В груди снова затвердело то чувство, которое не выговаривалось. Он сказал прямо и сжатым тоном:

— Клара у пиратов. Они уводят её в глубь города.

Карл попытался встать, но Григорий рукой оттолкнул его к груде обломков и, не глядя, коротко сказал:

— Остынь. Ты ранен.

— Я иду с тобой, — проговорил Карл, но голос его дрожал.

— Сидишь тут, — ответил Григорий. — А я верну Клару.

Он не стал ждать одобрения. Карл посмотрел вслед другу, в его глазах было то, что бывает у старых союзников — усталое согласие и какая-то близкая уверенность в том, что тот не вернётся с пустыми руками.

Из развалин ратуши выбежал бургомистр. Мужчина выглядел так, будто кто-то сдавил его в кулаке: одежда мятая, лицо бледно-царапаное, нос разбит. Он ахнул и бросил взгляд на сцену, словно пытаясь сложить увиденное в абзац объяснения, но слова его путались.

— О, боги, что же произошло… — он повторял, ругаясь на язык, в котором не находил нужного прилагательного.

Григорий смотрел на него холодно и коротко, как на скорлупу, которую не жалко раздавить. Но взгляд Григория задержался, ведь мужчина выглядел вовсе не трусливым, а истерзанным. Именно это заставило взгляд смягчиться на мгновение. Бургомистр выдавил из себя слова, показывая на кровь под носом.

— Я… я не смог удержать их, — выпалил он. — Меня побили, когда я пытался загородить путь к камерам. Шайка… они были быстры, как крысы в трюме. Я пытался… — он замялся, глаза искали опору в лицах присутствующих.

Григорий не слушал долго: слова бургомистра не меняли обстоятельств. Он взял тряпку, которой обычно вытирал рукоять Таймбрейкера, и стал методично протирать лезвие. Движения были знакомы, и каждый жест — очистить, вложить — был точен. Он кивнул Карлу, прощаясь без слов: повестка говорила сама за себя.

— Вернись поскорее, — сказал Карл, едва слышно. — И… приведи мою ученицу обратно.

Григорий позволил уголку рта дрогнуть в сухой улыбке.

— Сначала я верну свою дочь, — ответил он спокойно.

Он вложил клинок в ножны, звяк металла был короток и окончателен. И тут, без лишних слов, как стрелка сорвавшаяся с лука, он выскочил во двор и бросился в город.

Улицы встретили его миром, который не соответствовал драме, рассыпанной у ратуши. Город жил праздником, и праздник толкал в себя всё, словно прощая на время старые счёты. Огни ламп и факелов колебались в воздухе, отражаясь в мокрой мостовой; люди смеялись, стаканы чиркали друг о друга, музыка бродила, как подозрительная птица, и наплывала из каждого переулка. Жонглёры кидали факелы в воздух и ловко прятали их за спинами толпы; дети смешно кривлялись на плечах у взрослых, цепляясь за ткани и за запахи. Там, где пламя касалось деревянных ставен, отблески превращали лица в маски, а смех в тонкую золотую пленку.

В одном квартале парни в раскрашенных масках устраивали акробатические трюки; тела подпрыгивали одно на другое, и толпа хлопала, будто эти прыжки могли отталкивать беду.

В другом, где музыканты перебирали струны, а ритм бился в сердце площади, воздух был густ от дыма поджаренного мяса и от сладкого, липкого запаха карамели. Эти запахи смешивались с терпким духом древесной смолы, оставшимся от боя, и грубо напоминали, что мир может быть и жесток, и праздным одновременно. Люди одеты были пёстро: лен и шерсть, платки, скомканные шляпы, всё это шевелилось как ткань жизни.

Праздничный шум, однако, не был для Григория случайным фоном, он был маской, которую пираты, возможно, и рассчитывали использовать. В шаге от музыки, в шорохе толпы и взрывчатом смехе, они могли тащить к себе пленников и растворяться. Он прошёл сквозь людей, неся в себе гул другой сцены: запах лепестков ещё впитывался в кожу, рот всё ещё терпел горькость нектара. В голове всё равно стучало имя его дочери. Этот стук был выше музыки, он уплотнялся в ней, как камень оседает в воде.

Григорий думал быстро, как всегда — пиратам нужен отход. Острова их логово. Если они направляются к набережной, если у них есть корабль в готовности, их цель уплыть. Укрыться в толпе, проскользнуть к судну, схватиться за снасти и уйти на волю, где законы короны не так беспокоят. Он видел цепочку: освобождение Бисти, освобождение от рукава властей; Элино — спутник, что помогает растениями замести следы; и далее бегство в ночь.

План был прямой: надо перегородить путь к пристани, перехватить перед водой, не дать им выйти на корабль. Пиратам нужно было только пять минут, и они могли исчезнуть. Григорий слышал в себе то, чего не мог прогнать: если он начнёт метаться, он проиграет гнёт порядка. Если он будет слишком медленен, проиграет свою дочь.

Он сжал рукоять Таймбрейкера под плащом, почувствовал знакомую тяжесть и на мгновение представил, как руны на клинке отзываются на его тревогу. Внутри всё дернулось: страх, вина, расчёт. И одно холодное и ясное решение. Он пошёл по направлению к пристани.

Толпа сразу почувствовала его, один взгляд, и шум вспыхнул. — Гриша Бениар!, — кто-то протянул голосом, полным восторга.

— Наместник! — рыкнули другие, и звук, придавленный праздником, вдруг стал острым и внимательным. Люди сжимались в кольцо, выпячивали головы, руки тянулись, пальцы тыкали, глаза искали праздник и нашли в нем искру. Григорий шёл, и этот поток людей разделялся, сворачивал, приближался снова; кто-то хлопал по плечу, кто-то шептал благодарности, кто-то бросал издёвку:

— Ты бы лучше стражей своих держал! — и смех подхватывал голоса.

Ему было неприятно. Толпа тянула, мешала шагнуть быстрее, закрывала путь к набережной. Они видели в нем символ, объект чьей-то веры. Крик «Герцог!» стал как липкий нарост на плоти действия. Каждый взгляд прибавлял веса, чужая надежда давила на плечо сильнее брони, и в этом давлении Григорий ощущал старую боль: власть, возложенная на плечи, которая мешает пути.

Он остановился на мгновение у стены одноэтажного дома. Крыша казалась близкой, он расчитал: один рывок, и толпа останется внизу, а он окажется в вышине, где можно отдохнуть от взглядов.

Присев, он оттолкнулся, и его тело ответило привычной механикой: мышцы сжались, суставы вспыхнули знакомой отдачей. Он взлетел на крышу четким, лишённым театра движением. На миг вокруг раздались возгласы — удивление, восхищение, облегчение смешались:

— Божечки, как он полез!

— Вот это сила у наместника!

— Он словно молния! — голоса рвались, и толпа, будто сотканная из тряпок, расплылась, чтобы увидеть.

Сверху мир стал иным: узоры крыш, дым от кухонь, тусклые факелы и разноцветные шатры — всё это раскладывалось, как карта. Григорий увидел город через разные уровни: на первых домах дети, машущие платками; на средних купцы, щурящиеся в огни; вдалеке, у более высокой застройки, трёхэтажные дома с черепичными карнизами, откуда удобнее выискивать путь к нужной пристани. Сердце его уравняло шаг, и взгляд, привыкший к бою, стал считывать расстояния: где крыша прочнее, где плиты хлипки, где можно приземлиться, не проломив черепицы.

Он бежал от здания к зданию, держа баланс на узких коньках крыш, как на лезвии. Иногда приходилось схватывать выступы, иногда отталкиваться локтями, чтобы не соскользнуть. Крыши шептали под ногами: старые доски, гудели и отдавали шаги внизу. Музыка праздника уходила вниз, становясь массой, из которой выносились уже только фрагменты: смех, удар барабана, напев. Здесь, выше, над толпой, воздух был легче. Он чувствовал вязкость пленки праздника, но она была уже ниже, и это давало преимущество: сверху видно больше, потому проще принять решение.

Он набирал высоту. Трёхэтажные дома шли уступами, и с каждой новой вершины город открывался шире. Корабли в порту мелькали как чёрные тени; пирсы тянулись, как пальцы к морю. Григорий выискивал зацепки, и вдалеке его взгляд задержался на группе людей в плащах: они шли быстро, руки плотно сжаты в кулаки, плащи колыхались. Их шаг был не праздничным; это был шаг тех, кто спешит. Они двигались к дальней пристани, туда, где скрип кораблей и брызги утратили фасад праздника и стали тем, чем они были всегда: рубежом между городом и неизвестностью.

Крыши мелькали под ногами: гонка по черепице стала механическим ритмом. В голове у Григория всё смешалось — план, время, дочь — и каждый прыжок был счётом. Сердце билось ровно, но внутри припряталась стрела, та, что называлась страхом: если опоздает, они уплывут; если не хватит сил, потеряет дочь; если перестанет быть расчетливым, проиграет порядок. Но вместе со страхом росло и привычное спокойствие: он жил по счёту и знал, как обращать время в инструмент. Таймбрейкер лежал в ножнах, руны едва слышно дрожали, как если бы они угадывали приближающуюся волну.

Он сбросил темп, когда крыши стали приближаться к набережной. С высоты деревня крыш уступила место причалам: бочки, навалы канатов, ворота складов. Воздух тут пах рыбой и тиной, и в этом запахе присутствовала плоть порта. Рядом у причала стоял корабль, что был знаком ему по силуэту: длинный нос, украшенный вырезанным драконом, и темные паруса. Во всем этом Григориий узнал «Танцующего дракона».

Он приблизился вплотную к краю крыши и, глянув вниз, увидел, как дюжина фигур взбирается по бортам судна. Среди них выделялись силуэты, которые не давали ошибиться: Бисти, худой и изворотливый, с арбалетом на плече; Элино с топором в руках, его движения точны даже в пылу; Каин — мальчонка, чьё лицо теперь казалось старше; и, связанная по рукам, Клара. Её голова склонена, волосы липли к вискам, но в глазах ещё светилась стальная решимость, которую нельзя было связать узлами. Григорий ощутил, как железный звук защёлкнул в груди: она там, между их фигурами.

Он выхватил Таймбрейкер из ножен. Рукоять прилегла к ладони, руны на лезвии сверкнули холодной музыкой. Время ускорилось, а каждый вдох стал слышим иначе. Он опёрся на край крыши, взгляд замер, тело напряглось.

Он сделал шаг вперёд и, собрав всю решимость, приготовился нанести удар.