Воспоминание V

Слова Ричарда легли на Григория с непривычной тяжестью. Он смотрел на принца и не мог понять: чем же именно расплатился граф за свои деяния?

— Граф Маре тоже многое потерял, — сказал Ричард, словно предугадывая, что этот ответ вспыльчиво промелькнёт у Григория в голове, — он фактически лишился наследника.

Ричард, не давая промедления, сжал его в лёгких объятих и продолжил, уже тоном, который не терпел отступлений:

— Когда война была в самом разгаре, — сказал он, — Маре и я заключили соглашение, которое тогда казалось жестокой необходимостью. Он помогает нам, а взамен его дочь должна была соединиться с моим наследником. Это дало бы ему прямое влияние на корону. А также он согласился оставить своего сына как заложника, как гарантию того, что он не предаст нас.

Григорий слышал слова, и они ложились на него холодной водоф. Смысл схемы был понятен: власть берет в заложники детей, чтобы удержать их дом в покорности.

— Я так понимаю, — прерываясь, проговорил он, — не все получилось так как надо.

Ричард кивнул, в его взгляд вернулась усталость.

— Так и вышло, — сказал он. — Сюжет усложнил канцлер Габо. Он вмешался и выдал моего Филиппа за свою дочь. Так дело сложилось иначе, и я не смог вмешаться в этот пункт.

— И где же теперь наследник Маре? — спросил Григорий.

Ричард на мгновение отстранился, так будто собирался подобрать инструмент для аккуратного вскрытия. Голос его стал ещё тише:

— На самом деле я не раскрыл тебе кое-чего о получении наследника Маре в качестве заложника. Это была операция тайной службы, — произнёс он наконец. — Канцлер Габо отдал приказ о краже Михаэля. Его люди действовали быстро и тихо. Мы получили мальчика в руки разведки, и это дало нам рычаг.

Он вдруг понял, сколь многое делалось вне его поля зрения: не только манёвры на карте, но и маленькие, скрытые акты, которые меняли судьбы людей.

— Вы... — начал Григорий, но слова застряли в горле. Он ощутил, как внутри него поднимается привычное сопротивление: сначала гнев, потом подозрение, затем новая волна усталости. Он думал о тех ночах у Саусгейта, о том, как каждая потеря отнимала у него не только людей, но и часть веры. Здесь всё казалось запутанным, и он ощутил себя посредине неизвестной шахматной доски.

Ричард кивнул, видимо, читая по лицу собеседника те мысли, которые тот не выговаривал.

— Мы добились соглашения, — сказал он спокойно. — Маре обещал сотрудничать, а его дочь должна была связать наши семьи узами. Взамен он согласился оставить сына под контролем до тех пор, пока не уляжется война. Но после того, как бури укротились, мы не торопились возвращать мальчика. Канцлер отдал его Цитадели Церкви Суда.

Эти слова легли на балкон так, будто в воздухе появились дополнительные предметы: тяжёлые колонны и клировое эхо. Это означало не просто перемещение человека из одного дома в другой, это была трансформация со всеми ритуалами, с внутренней дисциплиной, с иерархией, которая не подлежит простому пересмотру.

— Он и сейчас служит при Цитадели, — продолжил Ричард, слегка расслабляя хватку на его плече. — Михаэль жив, у него чин. Ему дали образование, место и... порядок. Но Церковь не склонна обменивать своих людей на политические уступки. И тот вряд ли вернется в семью. Однако для самого Михаэля это, возможно, лучшее из возможных итогов.

— Почему вы думаете, что брак избавит нас от некоторых проблем? — спросил он, не в силах удержать в себе прямой вопрос. Григорий Бениар уже чувствовал, что упрямство в нём просит ясности. Если он должен стать пешкой, то хотя бы знать, на каких клетках он будет стоять.

Ричард усмехнулся так, словно ему это было просто напомнить: иногда политика требует жертв, но больше расчетливых связей, чем героических жестов. Его рука, не уходя с плеча, провела по ткани камзола легко, почти невзначай. В этом прикосновении снова читалась попытка контролировать ход беседы на уровне телесного контакта, направить его мысли туда, где они принесут пользу.

Ричард Честер ответил спокойно:

— Не думай о прошлых провалах, Гриша. Этот союз закроет многие раны и одновременно создаст опору. — Его голос не требовал соглашения, он констатировал факт подобно тому, как учитель называет элементарную истину. — Ты должен понять, что брак делает власть видимой и законной. Это больше, чем обещание.

Григорий слушал и старался держать лицо нетронутым, хотя внутри всё тянуло в разные стороны.

— Какие именно вопросы он решит? — повторил он, и в этом повторе чувствовалась небрежная осторожность. Он не хотел быть втянут в нечто, где у него не будет выбора.

Ричард на мгновение отодвинулся, чтобы язык его приобрёл форму длинной, ровной фразы, свойственной людям, которые привыкли формулировать договоры.

— Для начала, графу нужна легитимность, — произнёс он. — Ему нужно прикоснуться к древнему имени, признанию, которое даст основания вести дела в регионе без постоянных саботажей. Семья Бениар — это символ. Твоё соединение с ними даст Маре тот оттенок законности, которого ему не хватает.

Когда принц произнёс это, фасад ясности открылся. Мысли Григория вдруг привязались к тем образам, что он видел в детстве — старые гербы, поместья, замки, чьи формы говорили о власти не голосом, а видом.

— Ты ведь слышал, что твой отец закрылся ото всех в своём замке в Карстхарте? — тихо спросил Ричард.

Григорий на мгновение застыл.

— Да. Он оплакивает младшего... — произнёс он. — Мой младший брат умер пару лет назад. Хоть я его никогда не видел, он родился уже после того, как вы забрали меня из семьи, мне очень грустно от этого.

Ричард кивнул, и в его лице на минуту проступила тень соболезнования, быстро сменившаяся на деловую линию.

— Он оплакивает слишком долго, — сказал принц спокойно. — Именно поэтому, пока герцог предавался печали, граф Маре начал брать на себя управление. Власть растёт в пустоте, и он занял вакуум. Но у Маре много врагов среди старших родов Карста, ведь те не простят легкой руки. Он столкнулся с саботажем, с подрывными акциями, с враждебностью местной знати. Его влияние сильное, но не бессменно.

Сказанное открыло перед Григорием картину, которую он уже угадывал, но теперь она обрела форму. Маре не просто захватил авторитет, он получил груду власти, которую надо унести.

Гриша проговорил это вслух, не стесняясь выводов, и голос его прозвучал ровно:

— Значит, ему нужна моя фамилия. Я понимаю, без связей ему не удержать регион, особенно когда рядом есть силы, готовые поднять мятеж.

Ричард улыбнулся тихо, не как собеседник, а как человек, который искал подтверждение в уме партнёра.

— Верно, — сказал он. — Но добавь к этому, что у него нет прямого наследника. Его сын занят другими путями. И в его семье есть младшие братья, которых он не хочет видеть у власти. Для Маре идеал — объединение с древним домом, которое даст ему двойную легитимность: и в семье, и в политике. Брак с твоей семьёй станет самым прямым путем к этому.

Григорий вздохнул. Смысл сложился ещё яснее, но вместе с ним возник другой вопрос, на который он ждал ответа: зачем всё это Ричарду? Почему принц вкладывает силы в укрепление такого союзника, пусть и имеющего тёмное прошлое?

Мысль вертелась в голове остро и сразу же получила голос. Он спросил прямо, без излишней дипломатии:

— И зачем это вам, ваше высочество? Почему короне столь важно связывать меня с Маре? Неужели без меня нельзя сохранить порядок в Карсте?

Ричард на мгновение отступил, глядя на город, и в его тоне прозвучала та усталость, что бывает у людей, отдавших свои силы делу долгого управления.

— У короны нет полной власти в Карсте, — ответил он просто. — Там сильны местные традиции, свои интересы, слишком много родовых притязаний. Без опоры изнутри, человека, который бы понял и принял их сложность, любое внешнее управление трескается. Ты наследник дома Бениар, и для многих в Карсте твоя фамилия значит больше, чем привкус союза с людьми из столицы. С твоей поддержкой можно прикрыть уязвимые места.

Григорий слушал, и в его воображении сразу всплыли картины будущего, которые он сам ранее строил: титул, возвращение, управление, и неизбежное столкновение с теми, кто хитрее его. Он предложил своё предвидение вслух, как кто-то, у кого есть привычка просчитывать шаги марша:

— Если я получу титул отца, — сказал он медленно, — то неизбежно столкнусь с домом Маре. Их влияние и мои притязания пересекутся. Это может вылиться в новый конфликт. Брак уберёт открытую причину для трения, свяжет интересы на бумаге и в глазах людей.

Ричард кивнул, почти с облегчением, как будто ожидал, что Гриша сам увидит этот ход.

— Именно так, — ответил он. — Мне нужен спокойный регион, а не новое поле боя, который подорвёт все наши усилия. Мужество на поле боя — одно. Умение удержать мир — другое. Твоя позиция даст нам шанс переложить власть на отношения, которые будут казаться естественными и устойчивыми. Это даст время, чтобы укрепить институты и попытаться предотвратить новую волну насилия.

Григорий почувствовал, как в груди сжимается смесь сомнений. Все рассуждения выглядели логичными, почти хладнокровными, и в них не было места личной боли. Он понял, что его судьба снова предлагается как инструмент большой политики, но на этот раз рядом ставят обещание порядка и возможность влиять на будущее своей земли.

Он отрешённо посмотрел на огни внизу, в них читался не просто город, но система взаимных уступок, маленьких и больших, которые держат страну в целости.

Ричард усмехнулся, и в его взгляде мелькнула та лёгкая насмешка, что бывает у людей, знающих собеседника слишком давно.

— Этот наряд тебе не по размеру, — сказал он спокойно, и рука его едва коснулась края ткани на плече Григория, будто проверяя прочность шва. — Откуда оно?

Григорий взглянул на себя. Ткань лежала свободно, штаны сидели складками там, где должно было быть ровно. Он пожал плечами и ответил:

— Джон дал. Гражданской одежды у меня не было, только армейский мундир. Зато он сидит как надо.

Ричард покачал головой.

— В следующий раз беги ко мне сразу. Я переверну весь замок, если нужно, но найду тебе что-то приличное, — его тон был приказным и мягким одновременно.

Они оперлись о бортик балкона и посмотрели вниз на двор, где люди ещё только собирались. Лёгкий ветер шевелил ткань занавесей, и в этом движении оба услышали отголосок праздника, словно он шёл откуда-то изнутри каменных стен. Никто не спешил уходить, им обоим хотелось продлить минуту уединения.

— За эти годы ты знатно повзрослел, — проговорил Ричард. — А я... на сколько я постарел в твоих глазах?

Вопрос был простым, и вместе с тем нес в себе что-то большее, просьбу о правде, о взгляде, который не прикрыт вежливостью.

Григорий сначала промолчал.

Он не ответил прямо на вопрос, вместо этого задал свой.

— Когда началось то, что у Джонатана и Филиппа наладились отношения? — спросил он осторожно.

Ричард втянул воздух, и в этом вдохе было чуть больше усталости, чем прежде.

— Не всё так радужно, как кажется, — признался он. — На публике да, они играют одну роль. Но в доме... между ними есть напряжение. Филипп порой ведёт себя как ребёнок: он делает необдуманные вещи, отказывается от обучения, хотя ему предлагали лучших профессоров. Он взрывной, непредсказуемый. Джонатану же, напротив, приходится собирать все это. Он учился за границей и вернулся с дипломом, теперь полон желаний и амбиций. Он хочет войти в совет и работать на государство.

Григорий вспомнил Джона таким, каким видел в детстве, громким, прямым, склонным к жестким поступкам, но теперь с другими чертами, образованным и требовательным.

— И что на это канцлер? — переспросил он. — Он даст Джону место в совете?

Ричард вздохнул.

— Нет, канцлер Габо... — Ричард с горечью покачал головой, и в его голосе прозвучало сожаление. — Канцлер упирается на происхождение Джона. По закону и по мнению многих он внебрачный, и это сильное препятствие. Я пытался, правда. Но против бюрократии и взглядов старой знати трудно пробиться без весомых оснований.

Молчание на минуту опустилось между ними, но оно не было пустым: в нём слышался гул зала, тихие шаги служителей, далёкий смех. Ричард повернулся к Григорию с необычайной для официального лица откровенностью.

— Знаешь, — сказал он медленно, — возможно, я хотел бы видеть в роли своего наследника именно Джонатана.

Эти слова упали на Григория тяжело, словно камень, брошенный в тихую воду. Он ощутил, как в груди что-то дернулось, не предназначенное для внешнего мира: не только удивление, но и странное, горьковатое чувство, как будто та опора, которой он пользовался все эти годы, теперь смещалась. В голосе Ричарда было испытание и признание. Он открыл перед Григорием мысль, которую не выносили даже на советах.

Григорий отвёл взгляд к огням на площадях. Свет от свечей и фонарей оставлял блики на его очках, и в них отражались линии старых домов.

— Пройдёмте внутрь, — предложил Григорий тихо, и в этом простом предложении было и желание уйти от обсуждения, и нежелание оставлять принца с этим грузом в одиночестве.

Ричард кивнул и, улучив момент, опустил голос ещё тише:

— Хорошо. И ни с кем не обсуждай то, о чём мы говорили. Пойми меня правильно: эта беседа должна остаться строго между нами.

Гриша ответил коротким знаком согласия, и они шагнули внутрь.

Коридор встретил их привычной прохладой; гвардейцы в рядах склонили головы, их доспехи блеснули тускло под факелами.

В центральном зале музыка, до этого ритмичная и лёгкая, стихла совсем, и люди уже выстроились в круг вокруг Филиппа. Гости смотрели вперед, ждя слова принца. Толпа, узнав приближающихся Ричарда и Григория, расступилась мягко, как если бы под их ногами открывалась тропа.

Ричард прошёл к центру и встал рядом с Филиппом; Григорий остался в первых рядах, почти на ощупь между Джонатаном и Фрил. Рядом с Джоном была его жена — Фрил, живот которой уже явно выдавал близость времени. Она держала в руках платок, пальцы иногда сжимали ткань в том едва заметном жесте, что выдает внутреннее беспокойство матери.

Ричард встал и произнёс благодарственную речь ровно и очень кратко, поблагодарил собравшихся, отметил заслуги канцлера Габо и подчеркнул необходимость единства королевства.

Когда он назвал канцлера, Григорий увидел невысокого человека с усами; его лицо было сухим, глаза бдительными и привычно скрывающими вычисления. Шестьдесят лет с лишним и таящееся за спокойной маской влияние. Он второй человек королевства, и в этом факте не было преувеличения. Про таких говорят мало, но прислушиваются всегда.

Дальше Ричард назвал герцога Тарбека и герцога Роше. На упоминание Роше у Григория в животе застучало оттого ли, что память вернула образ его возможной невесты. Он поймал себя на мысли, что раньше его тревожила только мысль о погоде и марше, теперь тревога стала тоньше, связанной с возможностью оказаться под властью чужих амбиций.

Затем принц сказал, что герцог Бениар не смог прибыть по причине траура, и что сегодня его представляет граф Маре. Григорий не повернул головы в сторону графа, для него лучше было смотреть на лица тех, кто не причастен к его болезненным воспоминаниям.

С привычной прямотой, Гриша обратился к Джонатану:

— Где король?

— Дедушка, — сказал Джон тихо, — сейчас принимает лечебные процедуры. Он стар, что тут скажешь.

Григорий кивнул.

Ричард продолжал речь, и в её середине благодарил гостей из-за границы за участие. Для Григория музыка слов стала размыта, они шли отдельными штрихами, а он слушал уже не содержание, а ритм.

Краем глаза он снова увидел её — рыжеволосую девушку в бордовом платье. Она стояла среди прочих, но глаза её золотистые, точь-в-точь его собственные, вновь встретились с его взглядом на долю секунды. Еще один миг, и девушка исчезла в толпе, а он остался с лёгким, но отчётливым волнением, которое нельзя было объяснить словами.

Джон, заметив его отвлечение, повернулся и спросил негромко:

— Ну как вы? Как беседа?

— Ничего особенного, — ответил Григорий ровно. — Просто перекинулись фразами на балконе.

Фрил, не вытерпев, подошла ближе и, голос её дрожал, сказала:

— Я волнуюсь. Никто из моей семьи не приехал. Мне кажется, это нелепо праздновать без родных.

Джон молча погладил её по голове в мягком жесте бессловесной поддержки. Джон наверняка не знал, что сказать. Григорий на минуту задержал взгляд на этой паре, в них было что-то человеческое, неполитическое, что-то, что не поддаётся дипломатической плоскости. И понял, что оставить их сейчас с заботами будет правильно.

Он сделал шаг в сторону, помяв складку своей чужой одежды, и решил оставить Джона с женой. Вышагивая в круг гостей, он чувствовал, как в груди остаётся тяжесть разговора с Ричардом. В его голове мерещились планы, карты и лица, и где-то среди них необходимо было найти собственную роль во всем этом.