Воспоминание VII

Праздник разросся и стал занимать уже не только центральный зал, но и всё, что к нему примыкало: широкие проходы, лестницы, галереи, полуоткрытые двери в сад. Бальный зал Алого замка принимал людей обрастая все большим шумом, блеском и движением, которое никогда не задерживалось на месте. Высокие потолки уходили вверх, теряясь в полутьме, а тяжёлые люстры, усыпанные огнями, висели над головами гостей с торжественной неподвижностью. Свет ложился на красные шторы, на полированное дерево перил, на ленты дамских платьев и блеск пуговиц, и всё вокруг казалось чуть более тёмным, чем должно быть, будто сам замок берег в себе старую кровь камня и не давал ей окончательно выгореть.

Высокие окна до самого свода открывали взгляд на ночной сад. За стеклом чернели кроны, неподвижно стояли стволы, а у пруда дрожал слабый свет фонарей. В сад тянуло прохладой, влажной травой и водой, и этот воздух был благодатью для тех, кто уже устал от жара зала, от музыки и от бесконечных поклонов. По стенам шли лестницы на второй этаж, где гости перемещались медленнее, с осторожностью, словно там воздух был тоньше, а разговоры тише и опаснее. Вдоль банкетных столов тянулись яства, уже наполовину разобранные, серебряные крышки были откинуты, и сквозь блюда пробивался запах жареного мяса, сладкой выпечки, трав и вина. Слуги бесшумно меняли бокалы, подносили новые бутылки, отступали с такой выучкой, будто были частью этого большого, тяжёлого, хорошо смазанного механизма.

Григорий уже не сразу различал, где кончался зал и начинался сад. Вино, выпитое в компании трёх принцев, сделало контуры мягче. Сначала оно только нагревало грудь и развязывало плечи, потом мысли стали скользить медленнее, словно кто-то наполнил голову тёплой водой. Он сидел у пруда вместе с Филиппом, Джонатаном и Карлом. Вместе они уже перешли ту грань, за которой беседы становятся не столько осмысленными, сколько родными. Они вспоминали то детские драки, то старые упрямства, то примирения, в которых каждый притворялся, что уступает лишь наполовину. Филипп смеялся первым и громче всех, Джон отзывался сухо, но с теплом, Карл вставлял короткие замечания, а Григорий слушал их с тем редким спокойствием, которое приходит лишь тогда, когда рядом люди, знающие твою старую кожу до последнего шрама.

В саду было прохладнее, чем в зале, и потому вино доходило до него особенно мягко. От воды поднимался сырой воздух, на поверхности пруда дрожал отсвет фонарей, и редкие листья, упавшие на воду, медленно кружились у самого берега. Когда Филипп в третий раз принялся рассказывать о каком-то давнем споре из-за верховой езды, Григорий уже не мог различить, где в этой истории заканчивается правда и начинается привычка приукрашивать прошлое ради смеха. Джон нёсся по воспоминаниям с упрямой прямотой, Карл качал головой, а Филипп размахивал руками так широко, что едва не задевал бокалы.

Джон, опьяневший сильнее остальных, уже не скрывал расположения. Он обнял Григория за шею с такой силой, что тому пришлось слегка наклониться, и заговорил, растягивая фразы, но не теряя в них искренности:

— Я бы вас всех ещё научил одной игре с мячом, — сказал он, прижимаясь плечом. — Там, за границей, дурных занятий хватает, но эта штука… эта штука хорошая. Вы бы увидели, как быстро Филипп там бы проигрывал.

Филипп тут же оживился, будто услышал вызов, и прищурился с насмешливым весельем:

— Что, Джон? Думаешь, я проиграю тебе в этой игре? Хоть с мячом, хоть с палкой, хоть с камнем? Не обольщайся.

— Ты и без мяча любишь проиграть, — лениво отозвался Джон, и в его голосе было столько знакомой насмешки, что Григорий невольно улыбнулся.

Филипп сразу взвился, но уже без злобы, почти радостно:

— А ты любишь занудствовать. В этом ты всегда был первым.

Карл фыркнул в бокал, пряча улыбку. Григорий смотрел на них и чувствовал, что весь их спор давно потерял остроту, осталась только оболочка старой привычки, в которой они все находили удовольствие. Они могли бы спорить до утра, не переходя к настоящей ссоре, а потом, в очередной раз, примириться над пустяком. Именно это — не громкие клятвы, а способность снова сесть рядом — и держало их вместе.

Григорий, однако, начал уставать от этого круговорота шуток. Вино уже не грело, а только делало шум в голове гуще. Он поймал взгляд Карла и кивнул ему в сторону ближайшего дерева, где тень от кроны сгущалась над землёй. Карл понял без лишних вопросов и последовал за ним, оставив принцев ещё на миг в их бесконечном обмене колкостями.

Под деревом было темнее. Ствол уходил вверх чёрным и влажным, а трава под ним казалась примятой, как старая ткань. Отсюда до зала долетала музыка, но уже не цельной мелодией, а отдельными обрывками, где один инструмент догонял другой. Григорий опёрся ладонью о кору и, не тратя времени на обходные фразы, спросил:

— Что выяснил о рыжей девушке?

Карл чуть наклонил голову. Он был уже не весёл, но и не встревожен, на его лице лежала та собранность, с которой он относился к чужим поручениям. По всей видимости, он действительно не стал откладывать эту просьбу, и в том было что-то трогательное.

— Мои люди передали, — сказал он негромко. — Она прибыла как зарубежный гость из Империи. Одна. Назвалась именем одного из Великих домов.

Григорий молча кивнул, не перебивая.

Карл продолжил, понизив голос ещё немного:

— И ещё. Жена Джона, Фрил, вызвалась её разговорить. Они сейчас на втором этаже, в одной из боковых балконов. Фрил умеет вытягивать из людей то, что они сами бы не сказали. Особенно если ей нужно добиться этого мягкой силой.

Григорий на мгновение прикрыл глаза. Это было лучше, чем он ожидал. Потому что теперь незнакомка не растворилась бесследно, а осталась в пределах замка, в пределах его ночи, его вопросов, его неудобного интереса.

— Благодарю, — сказал он.

Карл сразу покачал головой:

— Не надо благодарить. Это самое малое, что я могу сделать для тебя.

Григорий повернул к нему лицо. В тёмном саду каштановые волосы Карла казались почти чёрными, а свет из зала только иногда проходил по его щеке тонкой полосой. Он выглядел усталым, но спокойным, и в этом спокойствии было нечто надёжное.

Карл чуть помолчал, потом спросил:

— Что ты будешь делать дальше?

Григорий не стал медлить.

— Для начала поговорю с ней сам.

Фраза вышла ровной, почти сухой, но внутри неё уже двигалось то беспокойство, которое не давало ему покоя с того мига, когда рыжеволосая девушка ударила Маре. Он и сам не знал, что именно хотел услышать от неё. Имя? Причину? Подтверждение тому, что она не случайна? Или просто хотел взглянуть в эти золотые глаза ещё раз и убедиться, что они не привиделись ему среди свечей и вина.

Карл чуть прищурился, будто взвешивал не саму просьбу, а её последствия.

— А братья? — спросил он. — Филипп уже на подъёме, Джон в том же духе, и я скоро не смогу их удерживать от глупостей.

Григорий коротко выдохнул носом, затем ответил:

— Поразвлекай их без меня. Хоть ненадолго. Ты один из немногих, кого они хоть немного слушаются.

Карл усмехнулся, на этот раз уже открыто.

— Это сомнительная честь.

— Но полезная, — сказал Григорий.

Он оттолкнулся от дерева и на миг задержал взгляд на тёмной воде пруда. Оттуда тянуло холодом, и этот холод был ему приятен после вина. В зале за окнами сверкали люстры, поднимался людской гул, звучала музыка, а наверху, вероятно, Фрил всё ещё разговаривала с рыжей гостьей. Где-то между этими уровнями замка, между садом, залом и вторым этажом, уже началась новая линия вечера, та, что не входила в обычный шум праздника.

Григорий перевёл взгляд на Карла.

— Постарайся, чтобы они не разнесли здесь пруд, пока меня нет.

— Постараюсь, — ответил тот. — Но ничего не обещаю.

Григорий кивнул и пошёл обратно к лестнице, чувствуя, как под ступнями мягко пружинит камень, а в голове медленно выстраивается следующий шаг. Он ещё не знал, чем окажется этот разговор, но знал другое: девушка с рыжими волосами уже перестала быть случайной фигурой в толпе. Теперь она стала частью той самой тяжести, что с самого начала вечера лежала у него под рёбрами и не отпускала. И это ощущение, неприятное и тянущее, делало его движения особенно спокойными.

Он вошёл обратно в замок так, словно за его спиной остался иной воздух. С каждым шагом музыка становилась гуще, ближе, шире. Сначала это был лишь приглушённый пульс из-за дверей, потом тяжёлое дыхание струн, а дальше уже живой, яркий шум бального зала, где каждый удар смычка отдавался в сводах и стекал вниз по колоннам, как горячая вода. Григорий переступил порог и на миг замедлился.

Перед ним раскрылось пространство, собранное из огня, ткани и движения. На паркете кружились пары, и в вальсе их платьев было что-то почти водяное: свет скользил по шёлку, цеплялся за украшения, дробился в стёклах бокалов. Лица то всплывали из полутени, то снова исчезали, а над всем этим висел привычный для двора шум. Здесь умели улыбаться даже тогда, когда не хотелось, и Григорий видел это особенно ясно сейчас, после сада, после вина и простоты мужских объятий у пруда.

Он двинулся вдоль края площадки, где танцующие оставляли узкую полосу для прохода. Вальс шевелил воздух, платья задевали его сапоги, чужие духи смешивались с запахом воска, дерева и вина, разлитого где-то неподалёку. Григорий держался ровно, по-военному, хотя внутри всё ещё стояло тихое, упорное беспокойство. Мысль о рыжеволосой девушке не отпускала: она уже не была просто лицом из толпы, не была даже вспышкой дерзости. Она стала чем-то, что тянуло за собой новые вопросы, а вопросы в замке редко оставались без последствий.

Площадка для танцев была большой, и чтобы обойти её, ему пришлось пройти мимо колонн, где стояли пары постарше, отказавшиеся от танца в пользу наблюдения. Григорий поднялся по боковой лестнице, чувствуя под ладонью прохладные перила. Сверху шум зала стал иным: ниже и глуше, но в то же время отчётливее, будто он смотрел на живое море, которое плескалось у его ног. На площадке второго яруса располагались балконы, небольшие галереи и двери в боковые комнаты, откуда в зал выходил только свет и обрывки разговоров.

У нужной двери стояли двое чернокожих гвардейцев. Их лица были спокойны и лишены придворной мягкости, в них было что-то крепкое, отточенное службой, а рука каждого лежала неподвижно рядом с эфесом. Охрана Джонатана, понял Григорий ещё до того, как рассмотрел их знаки. Эти люди не бросались в глаза, но именно потому и были хороши: не украшали пространство, а удерживали его.

Один из них заметил Григория почти сразу. В его взгляде не было ни удивления, ни враждебности, лишь короткое признание того, кто и зачем пришёл. Григорий остановился у двери, и гвардеец, не задавая лишних вопросов, постучал костяшками пальцев по стеклу.

За стеклом на секунду ничего не изменилось. Потом Григорий увидел движение: серебристые волосы, светлые почти до белизны, легко качнулись, и женская фигура повернулась к двери. Сквозь стекло был виден только кусок балкона: мягкий свет, край дивана, столик с бокалами, и силуэт другого человека, которого он не мог различить. Разговор там ещё продолжался, в движении губ, в склонённой голове, но после стука всё оборвалось. Фрил, жена Джонатана, чуть повернула плечо, как бы извинившись перед собеседником, и пошла к выходу.

Когда дверь открылась, с балкона потянуло прохладой и тонким цветочным ароматом. Фрил вышла на балкон с той осторожной грацией, которая сохраняется даже у женщин в положении. Она подняла глаза на Григория сразу, без колебания, словно уже ждала его именно здесь.

Он склонил голову с уважением, и сказал:

— Благодарю вас за то, что решили мне помочь.

Фрил ответила ему лёгкой улыбкой, в которой не было ни кокетства, ни натянутости.

— Я рада помочь, — сказала она просто.

Григорий посмотрел на неё внимательнее. В её лице было спокойствие женщины, умеющей слушать и не торопиться с выводами. На первый взгляд она казалась хрупкой, но за этим спокойствием ощущалась внутренняя выучка. И, пожалуй, поэтому к ней можно было подойти с вопросом, который он не решился бы задать многим другим.

— Что вам удалось выяснить об этой рыжей девушке? — спросил он.

Фрил чуть покачала головой.

— Я не пыталась её расспрашивать, — ответила она. — Мы просто разговаривали. А вы сами как думаете, кто она?

Григорий на миг перевёл взгляд в сторону зала, туда, где сквозь стекло ещё виднелся край красного занавеса и движение света. Он говорил спокойно, но в этом спокойствии уже была точность человека, который давно заметил несостыковку.

— Я видел её среди делегации из Империи, когда наследный принц Ричард приветствовал гостей. Предполагаю, что она представитель одного из Великих Домов Империи.

Фрил медленно кивнула.

— Я думала так же, — сказала она. — Сначала даже не поняла, почему она ведёт себя так, как вела. После того случая с графом Маре… — она на секунду задержала дыхание, но продолжила без смущения. — ... я смотрела на неё и пыталась найти в этом хоть какую-то логику. А потом стало ясно, что она не та, за кого себя выдаёт.

Григорий не изменился в лице, но внутри всё сдвинулось на едва заметную долю. В этом знании было неприятное облегчение, почти телесная колющая ясность. Значит, он не ошибся. Значит, рыжеволосая была не простой гостьей, и её дерзость к Маре имела совсем иной корень, чем вздорность или вспышка характера. В этой девушке было что-то надломанное и умышленно скрытое, а возможно опасное.

Он снова посмотрел на Фрил, уже более прямо.

— Я могу поговорить с ней? — спросил он.

Фрил не ответила сразу. Она чуть отвела взгляд к двери, и Григорий заметил в стекле узкий фрагмент бордового платья, только край ткани, но и этого хватило, чтобы у него на мгновение напряглась спина. Девушка была там, за дверью, совсем рядом. Не исчезла, не ушла за пределы вечера, а ждала его, словно беседа уже была решена где-то без их участия.

Фрил заметила его взгляд и, кажется, поняла всё без лишних пояснений.

— Она ждёт вас на балконе, — сказала она. — Я только попросила гвардейцев не подпускать никого лишнего.

Григорий коротко кивнул.

— Спасибо.

— Удачи вам, капитан, — добавила Фрил мягко и, чуть повернувшись к гвардейцам, сделала знак уходить.

Оба чернокожих стража отступили вместе с ней так же бесшумно, как и появились. Фрил исчезла, оставив Григория.

Он остался один перед дверью. Несколько мгновений стоял неподвижно, слушая, как внутри зала гремит музыка и как где-то далеко, у пруда, ещё не отпустило вечернее веселье. Потом сделал шаг вперёд.

Дверь подалась легко. За стеклом и занавесями его ожидал балкон, тёмный, чуть влажный от ночи. И там, в этом маленьком пространстве между залом и садом, стояла рыжеволосая незнакомка.