Плен IV

Зара металась с ножом в руке, как птица с обрезанным крылом, врываясь в пространство, не рассчитанное под её отчаянный гнев. Нож был коротким, не для боя, кухонным, но ей было всё равно. Каждый её выпад был слеп, неточен, но полон злости, накопившейся за дни в этом каменном мешке. Она не кричала, не плакала, даже не дышала, а только махала рукой, будто отгоняя не человека, а стаю мух.

Роджер смеялся. Его глаза, сиявшие звериной игрой, метались в такт её движениям. Он шагал вбок, ловко, почти танцуя, отступая не больше чем на четверть шага. Правее, и нож пролетал мимо. Левее, и он едва касался стены, уходя из-под удара. Он двигался с той ловкостью, которой не ждёшь от крупного тела. Как человек, знающий, что смерть — не страшная штука, а просто инструмент, если держишь её за рукоять.

— Ну давай же, птичка, — произнёс он сквозь смех, перекатываясь по комнате, — маши сильней! Я даже могу глаза закрыть, хочешь? Или торс поближе подставлю, чтобы проще было?

Он наслаждался ею, как зрелищем. Каждым промахом, каждым её усилием. Зара вновь рванула вперёд, прицельно в грудь. Но Роджер изогнулся, сместился, будто его тянет ветер, и лезвие лишь свистнуло по воздуху. Его рука поднялась не для удара, а для игры, и указательный палец прошёлся в сантиметре от её лица.

— Осторожнее. В следующий раз можешь порезать кого-то, — сказал он, шутливо отскакивая.

В этот момент Каин бросился на него сзади. Без предупреждения. Без мысли. Только с телом, в котором кипел отчаянный крик: «Не дам!»

Он вцепился в Роджера чуть ниже спины, прижавшись, как груз, обвив руками его таз. Это было неловко, плохо скоординировано, но в этом не было страха, только ярость. Его губы выдавили сдавленное:

— Бей! Зара, бей!

Но Роджер будто не ощутил этого веса. Его корпус даже не дернулся. Он продолжал уворачиваться от ударов, смещаясь, наклоняясь, выгибаясь в узком пространстве камеры, как пьяный зверь в клетке, которого веселят палки через прутья. Его улыбка стала шире, как у ребёнка, которому вручили новый аттракцион. Только в этот раз живой.

— О, теперь вы вдвоём, — проворчал он, скосив взгляд. — Как мило.

Он потянулся правой рукой назад, нащупывая Каина, как будто хотел сбросить его, как змею, обвившую ногу. Пальцы сомкнулись на локте мальчика, и Роджер начал тянуть, не спеша, методично. Словно поднимает ведро из колодца.

— Отцепись, — прорычал он. — А то сломаешь себе что-нибудь.

Каин задыхался. Он сжал зубы, вцепился крепче, ногтями, руками, плечами. Его тело дрожало. Он рванулся вниз, резко, и, перехватив руку Роджера, изо всех сил сжал запястье, пытаясь причинить боль. Он скрючился, напряг все мышцы, вложив в это движение всё, что в нём осталось. Но ничего не произошло. Только мышцы Роджера вздулись под кожей, как канаты, а пальцы даже не дрогнули.

Он отпихнул его.

Каин отлетел в сторону, ударившись о стену, но не упал. Снова бросился. Как безумный.

В этот момент Роджер вытянул свободную левую руку и резко толкнул Зару в грудь. Не сильно, но с точностью. Вовремя. Она оступилась назад, чуть не упала, ударившись плечом о камень. Нож выскользнул на пол и зазвенел.

— Стой там, красавица, — буркнул он, уже с явным раздражением в голосе. — Не подходи.

Впервые в его голосе появилось не веселье, а раздражение. Скука. Как будто игра становилась слишком шумной. Как будто он пришёл ради драмы, а получил фарс.

Зара врезалась спиной в стену. Лёд прошёлся по позвоночнику. Но взгляд её не опустился. Она больше не дрожала.

Она видела, как его лицо перекосилось. Не от удовольствия, не от притворства, а от настоящей, плотной боли, будто что-то внезапно вцепилось в его плоть. Он заорал. Крик вырвался из него резко, неуправляемо. Не угроза, не позёрство, не подвывание для запугивания, а почти животный, громкий, с надрывом, рык.

Зара вздрогнула от неожиданности, потом сощурилась: его правая рука… он тряс её, будто стряхивал пламя, будто не мог поверить, что пальцы всё ещё на месте. На ней висели руки Каина, обе. Сжавшие с какой-то звериной, бессмысленной яростью. Он не выпускал. Просто вцепился.

Роджер рванул плечом, заорал снова, как будто эта кожа, эти маленькие ладони были чем-то ядовитым, испепеляющим. Он повернул голову, глаза его налились кровью, мышцы на шее вздулись, и тогда Зара поняла. Это момент, щелчок. Его трещина в броне.

Нож лежал где-то сбоку, в тени нар. Но она знала, где. Нога сделала рывок. Колено, стопа, скольжение по холодному камню. В руке снова металл. Его гладкий, липкий холод врезался в ладонь. Она больше не думала. Тело двигалось само.

Она встала. Рывком. Напряжённо. Бросилась вперёд. Она не кричала, дыхания не было. Только инстинкт, только расчёт, только последнее, что у неё осталось.

Роджер стоял на полусогнутых ногах, борясь с Каином, будто с прилипшей к коже пиявкой. Он обернулся только в последнюю секунду, и не успел.

Нож вошёл. Не в спину. Не туда, куда она целилась. Слишком низко. Ушёл в бок, скользнул по костям таза и вошёл в мясо ягодицы. Почти нелепо. Почти смешно. Но глубоко.

Он заорал. Уже по-другому — громко, грязно, с матом. Голос стал ниже, сиплый, взрывающийся. Роджер обернулся, как зверь, застигнутый в уязвимом положении, и скинул Каина. Лицо его стало совсем иным, искажённым. Не лицо охотника, не убийцы, а раненого быка, не понимающего, откуда пришёл удар.

Он попытался схватить её, но неуклюже, на рефлексах. Его правая рука, багровая, пульсирующая, не слушалась. Нож торчал из него нелепо, комично, будто сломанный хвост. Но кровь была настоящая.

— Сука! — выдохнул он и зашипел, отшатнулся, — Тварь! Блядь!

Он схватился за нож левой рукой. Пальцы прошли по рукояти, будто нащупывая, но не выдернули сразу. Его лицо налилось потом. Лоб покрылся каплями. Он шумно вдохнул, выругался сквозь зубы и, наконец, резко выдрал нож. Кровь брызнула — густая, тёмная, с запахом железа и мяса.

Он пошатнулся.

— Вы оба… — прорычал он, не глядя. Взгляд его прыгал по полу, по теням, по каплям на камне. Как будто пытался сосредоточиться, но не мог. — Я вас… убью. Обоих.

Но даже слова его стали неуверенными. Он шатался. Подхрамывал. Кажется, нож всё-таки прошёл глубже, чем Зара рассчитывала. И рука… Каин явно что-то сделал, что-то сильное. Она не видела, не понимала, но на коже Роджера, по всей длине предплечья, уже начинала расползаться краснота, будто ожог, живой, расползающийся как яд.

— Проклятые… — прошипел Роджер, потом снова мат, и снова шаг, пошатываясь. Он дошёл до двери. Медленно. Кровь капала по ботинку. Пират держал руку, прижатую к ране, стиснув зубы, пока пина сотрясалась от боли. А всё его тело было клоком мяса, который хочет жить.

Он громко распахнул дверь плечом. На пороге стоял тот самый охранник — бледный, ссутулившийся, как кусок мела на фоне тени Роджера. И тот не сказал ни слова. Просто отступил.

— Помоги мне! — прохрипел Роджер, хватая воздух. — И принеси мне… бинты. Или убью тебя, мать твою…

Он вышел, прихрамывая. Оставляя за собой след. Рукавица крови. Пятна. Он уходил, матерясь сквозь зубы, громко, неразборчиво, как человек, который уже не играет. Которому больно по-настоящему.

Дверь захлопнулась. Звук был глухим. Оставил после себя тишину. Больную. Давящую.

Зара не двигалась. Она всё ещё стояла у стены, рука сжимала пустоту. Ножа больше не было. Только след крови на пальцах. Дыхание выравнивалось медленно. В груди всё ещё жгло.

Каин сидел на полу, прижавшись к стене, и шумно дышал. Его глаза были широко распахнуты. Он не моргал. Рубашка расползлась на плече, где её дёрнули, но он этого не замечал.

Зара посмотрела на него. Медленно. Без слов. Их взгляды пересеклись.

И впервые за долгие дни она выдохнула с облегчением. Пусть малым. Пусть ненадолго.

Пол каменел под её бедром. Даже через плотную ткань брюк он отдавал холодом, впитывался в кожу, будто вытягивая из неё остатки тепла. Зара сидела, прислонившись к стене. В этом было что-то постыдное — ощущать себя не героиней, а телом, сбитым в угол. Победа, если это можно было назвать победой, ничего не изменила. Только добавила тишины. Тишины, в которой звенела каждая косточка.

Каин пошевелился первым. Шорох ткани, лёгкое движение воздуха. Он не говорил сразу. Лишь перевёл дыхание, сипло, с усилием. А потом очень тихо:

— Ты… ты в порядке?

Она хотела кивнуть. Хотела поднять глаза, выпрямиться, улыбнуться даже сказать, что всё нормально. Что он молодец. Что они справились. Что она сильная. Но тело не слушалось. Оно оставалось прижатым к камню, как бы говоря: «Сиди. Не ври.»

— Всё нормально, — выдохнула она.

Каин, видимо, не поверил. Он подвинулся ближе, осторожно, как зверёк. Сел рядом, не прикасаясь сначала. Потом мягко, чуть заметно, обнял за плечо. Пальцы легли неловко, неуверенно, но в этом прикосновении не было ни грамма страха. Только тепло. Живое, простое, как кружка бульона в ледяную бурю.

Зара не отстранилась. Тело всё ещё горело внутри, в груди, в спине, в руках, но она не дрожала. Не могла. Она будто окаменела. Стала той самой стеной, на которую её швырнули. Только с глазами. С живыми глазами, в которых всё ещё плавала боль, как масло на воде.

Каин медленно провёл ладонью по её спине. Вниз, к пояснице. Его пальцы задержались чуть дольше там, где ткань брюк натянулась от удара. Потом мягкое покалывание. Едва ощутимое. Сначала как щекотка, потом как мурашки, потом как будто кто-то тёплой ладонью расправил всё внутри. Снял кольцо боли с позвонков. Потянул за нить, и она распустилась.

Она вдохнула. Тихо, неровно. И тут же выдох. Не злобный, не истеричный, просто… выдох. Как будто в груди наконец освободилось место.

Каин не говорил. Только сидел рядом, касался её плеча, согревая, будто сам был больше костром, чем мальчиком.

— Прости, — вдруг вырвалось у неё.

Каин повернул голову, но ничего не сказал.

— Прости, что ты здесь. Что… что ты вообще всё это…

Слова споткнулись. Сложно было объяснить, за что именно она извиняется. За Роджера? За то, что за нее пришлось заступиться? За то, что этот мир вообще случился с ними?

Она опустила голову, лбом к собственным коленям. Волосы упали вперёд, как занавес. И вдруг, изнутри как будто её прорвало. Мелкий, рваный всхлип. Она хотела его подавить, но не смогла. Плечи дёрнулись. Рот открылся, но не для слов, а для боли. Слёзы прорезались сами, будто их держали где-то в швах кожи, а теперь прорвались наружу.

Она заплакала.

Не от боли. Не от страха. А от перегруза. От всего. От Роджера. От взгляда, которым он её разглядывал. От собственного бессилия. От Каина, который не обязан был бросаться на взрослого мужчину. От того, что нож вошёл в тело. От того, что кровь настоящая, густая. От того, как долго ей приходилось быть кем-то, кто должен справляться. От того, как страшно быть слабой, когда больше некого звать.

Сначала просто слёзы. Потом рыдания. Глухие, запоздалые. Как будто где-то внутри треснула оболочка, и всё хлынуло.

Каин не отстранился. Не испугался. Он просто подтянулся ближе, прижал её к себе, как мог. Она почувствовала, как ее макушка легла ему на подбородок. Его дыхание тёплое, неровное касалось кожи ее головы.

Ни одного слова.

Только этот жар. Эта тишина, наполненная смыслом.

Она плакала долго. И это было правильно.

Она уткнулась лицом в его грудь, где всё ещё чувствовался запах пыли, старой ткани и чего-то солоноватого, будто сушёная кожа. Её дыхание дрожало, но уже не рвалось наружу, будто в ней закончилось то, что можно было проливать. Слёзы впитались в его рубаху, оставив на ней влажные пятна, а сама Зара просто осталась лежать. Без мыслей. Без желания двигаться. Как человек, который выбрал не падать только потому, что уже упал.

Каин тихо сидел, обняв её неловко, но не отпуская. Он почти не двигался, только иногда делал резкий вдох, будто сам только что отступил от края, за который шагнул.

И снова тишина.

Не тягостная, как раньше, а мягкая. Не утешающая, но честная. Та, что остаётся между двумя людьми, прошедшими через что-то важное. Не друг перед другом, а вместе.

Прошло, может быть, пять минут. Может быть, час. Зара не считала. Пространство словно утратило форму. Было только это — касание плеч, затихающий жар, следы крови на ладонях, которые теперь остывали.

И в этом покое, в этой обнажённой, уязвимой пустоте вдруг, будто тихая заноза в мысли, всплыло одно: никто не придёт.

Не сейчас. Не за ней.

Если они снова окажутся один на один с Роджером, всё повторится. Или хуже. Она останется совсем одна.

Она медленно подняла голову. Волосы свалились набок, обнажая лицо. Щека горела от соли, но дыхание выровнялось. В глазах всё ещё плавала влага, но не было страха. Осталось только что-то твёрдое, как кость, как металл.

— Каин, — прошептала она. Голос всё ещё хрипел.

Он повернулся к ней, взглянул. Лицо бледное, в глазах усталость, но он слушал.

— Я не хочу… больше, — она сделала паузу. — Не хочу… чтобы это повторилось.

Он ничего не ответил. Только чуть склонил голову, как будто пытался понять, куда она клонит. Слишком осторожно. Слишком рано, подумала она. Надо точнее.

— В следующий раз… если вдруг что-то случится. Кто-то придёт. Кто-то вроде него… — Она не договорила, слова стали вязкими. — Мне надо… чтобы ты…

Она закрыла глаза на секунду. Потом открыла и посмотрела прямо в него.

— Ты можешь… пообещать? Что… защитишь меня? Просто. Если… Если будет снова так — ты... просто не отступишь.

Молчание. Тонкое, как натянутая струна.

Каин будто отодвинулся внутренне. Зара почти почувствовала это движение — незаметное, осторожное. Как шаг назад без ног. Как будто он начал убегать где-то в себе, где она не могла его достать.

Она уже пожалела. Сердце кольнуло, как от острой занозы. Слишком рано, слишком резко. Он сейчас скажет «нет», она была уверена. И тогда всё треснет. Всё, что только что между ними выстроилось — тепло, тишина, боль — всё станет пеплом.

Но он вдруг кивнул.

— Обещаю, — сказал он.

Просто. Без нажима. Без театра.

И в этот момент Зара почувствовала, как что-то внутри неё сжалось. Не от страха, а от сладкого, почти запретного удовлетворения. Он ведь не умеет врать. Она чувствовала это. В его голосе не было ни капли лжи.

Он пообещал.

И теперь он её. Не в смысле собственности. Не в смысле долга. А как… как ритуал. Как союзник. Как страж. Это было крошечное зерно власти. И она знала, как обращаться с зернами.

Она отвела взгляд. Слишком легко. Слишком быстро. Нельзя показывать, что для неё это — победа.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Просто... я бы не вынесла, если бы это было снова.

Он молчал. Но не отстранился. Это было достаточно.

Некоторое время они просто сидели. Потом Зара потянулась к запястью, стерев остатки крови. И вдруг спросила, как будто между прочим, но с настоящим интересом:

— А что ты… тогда сделал? С его рукой. Это было странно.

Каин нахмурился. Повернулся к ней. Плечи чуть напряглись.

— Я… не совсем понял, — вымолвил он. — Обычно… я вкладываю свою силу, когда хочу лечить. Ну… направляю её. А тут…

Он замялся. Глаза его отвели взгляд в сторону, будто он вспоминал что-то запретное.

— Я просто… хотел, чтобы было больно. Чтобы сломать. Как будто… я влил эссенцию, но не в рану. В руку. Здоровую. И… с плохими мыслями. Без желания помочь.

Он помолчал. Потом добавил почти шёпотом:

— И получилось.

Зара вскинула бровь.

— Так ты можешь не только лечить?

Он пожал плечами. Неуверенно. Ребячливо.

— Я не знаю. Никогда так не делал. Но его рука… там что-то пошло не так. Жар пошёл, краснота. Он как будто горел изнутри. Мне… было страшно. Но и не жаль.

Она хмыкнула. Тихо, с усмешкой, в которой впервые за многие дни было что-то настоящее. Что-то… лёгкое. И, может, чуть-чуть жестокое.

— Нужно будет узнать, как он теперь. Может, ты ему её навсегда испортил.

Каин не ответил, но по лицу его скользнула слабая, но явная тень довольства. Угрюмое, молчаливое, но настоящее.

И Зара вдруг подумала: вот оно. Вот начало.

Мальчик с глазами, полными страха, стал оружием.

И она — первая, кто это понял.