Норспорт III

Когда Карл произнёс его имя, мир вокруг на мгновение упростился до одной линии: линия между человеком, которого звали Оливер, и человеком, который называл себя Бисти. Клара ловила в этом расколе не только сюжет чужой жизни, но и тень предательства, что тянется по фамилиям, как старая трещина в стене.

Род Тарбеков — один из тех домов, которые держат власть в королевстве. Не слишком близко к столице, не слишком далеко на север, их земли обтягивали страну широкой лентой, и региональной столицей там был город Ярвель — большой рынок, где шум и запахи переплетались до осязаемой густоты; город, где торговцы ставили на вес не только товар, но и честь.

Клара вспомнила, как в рассказах служителей Цитадели вкрадчиво упоминали о похищении десять лет назад: мальчик в толпе, мешок на голове, крики, которые глохли в узких улицах Ярвеля. Она представляла себе тот рынок: лавки, покрытые набитыми тканями, искры от примитивных печей, руки, торопливо прячащие что-то под плащ. Оливер тогда искал подарок для дня рождения матери; он держал в руках сглаженную коробочку, и её углы были уже нежны от частых касаний. Оливер, который мог быть ребенком на рынке Ярвеля, теперь сидел в клетке.

— Ну что, дядя, — протянул он, будто пробуя слово на вкус. — Скучал? Я вот сильно. Всё думал, когда же ты, великий страж Суда, спустишься в эту дыру и наконец признаешь: вы меня упустили, бросили меня. А теперь смотришь, будто надеешься увидеть во мне того мальчишку.

Карл не отвечал сразу. Его дыхание было тяжёлым, и не от усталости, а от того, что внутри него что-то медленно ломалось.

Бисти чуть наклонился к нему, цепи звякнули.

— Ты молчишь? Странно. Раньше ты всегда что-то говорил. Помню, как ты стоял посреди двора… огромный, словно в нашем роду иногда рождаются не люди, а валуны. Я боялся подойти близко, думал, что тень от тебя меня раздавит.

Он прищурился и тихо, почти шепотом добавил:

— А теперь посмотри на себя. Сдулся. Уменьшился. Даже тень какая-то… жалкая.

Клара почувствовала, как это задело Карла. Незаметно, но будто по коже пробежала рябь. Она знала, что Карл никогда не был тем, кто поддаётся на провокации, но сейчас что-то внутри него смещалось.

Карл наконец заговорил, голос его был низким, собранным, но в этой собранности слышался треск.

— Ты жив. Это главное.

— Жив? — Бисти фыркнул. — Жив — это громко сказано. Живут те, кого вытаскивают из ям. А меня… — он повёл головой, показывая на порезы, шрамы, тёмные впадины под глазами. — Меня оттуда никто не вытаскивал. Даже ты. Ведь запрос на выкуп пришёл, верно? Сумму назвали. Большую, наверное. И что? Где были мои мать с отцом? Где был ты?

Карл не ответил. Григорий стоял неподвижно, лишь пальцы на его руке чуть крепче сжали волосы пленника, но он не вмешался.

Клара почувствовала, как воздух сжался, будто коридор стал на два шага уже.

Она видела Карла не так, как видел его Бисти. Для неё он и сейчас оставался тем бастионом церкви, в котором есть сила и власть остановить шторм. Но не сейчас. Сейчас он будто опускался на землю с тяжестью, словно вспоминал, что человек всегда слабее камня.

Бисти склонил голову набок, будто разглядывал дядю вблизи впервые.

— Легко быть рыцарем там, где все на тебя молятся. Но попробуй быть им перед тем, кого ты не спас. Хочешь искупить грехи? — Он вытянул шею, натягивая цепь, словно подставляясь. — Давай. Дай мне то, что не дали те, кто кричал, что любят. Дай мне спасение. Возьми и придуши. Сделай хоть что-нибудь, что напомнит, что ты когда-то был могучей горой.

Карл вдохнул глубоко и болезненно. Его рука едва заметно дрогнула, будто он мысленно тянулся к оружию, хотя не сделал ни шага.

— Я не буду убивать тебя, — тихо сказал Карл.

Но даже Клара услышала, что это не окончательная позиция, а попытка удержать себя от чего-то большего.

Бисти фыркнул, почти радостно.

— Конечно не будешь. Ты же мягкотелый. Всегда был. Все эти ваши догмы, убеждения… — он изогнул губы. — А я хотел увидеть хоть тень того, кем ты когда-то был. Хотел, чтобы ты показал хоть кусочек хребта. Но, похоже… — он подался вперёд, глаза его сверкнули чем-то мрачным и предвкушающим. — Похоже, там пусто.

Григорий стоял чуть в стороне, как всегда жестокая сдержанность в позе и рука, готовая ухватиться за меч. Его взгляд скользнул по Бисти, затем вернулся к Карлу.

Глаза Клары встретились с глазами Бисти — с тем взглядом, который умел быть и злым, и насмешливым. В нём было столько всего: презрение к тому миру, который оставил его в руках разбойников; ненависть к тем, кто оказался слишком слаб, чтобы спасти его; и странная, почти детская потребность быть признанным. Она поняла, что этот человек не просто преступник. Он был чьей-то потерей, чьей-то виной, и в этом смешении Бисти черпал свою силу.

Григорий едва коснулся локтя Карла, и они отошли в сторону. Бисти выкрикнул им в след, пока их силуэты не слились с тенью прохода, его голос прорезал пространство:

— Не обманывайтесь, лорды! Ваши речи пусты, а в сердце у вас господство за оправданием, а не за покаянием! — Цепи на его запястьях зазвенели, как если бы сам воздух захотел поддержать его возмущение.

Но те даже не обернулись на возглас преступника, продолжив беседовать о своем. Слова их были приглушены, но ритм разговора, короткие вздохи и резкие фразы возвращали Карлу дыхание, делали его снова твердым. Отец говорил спокойно и жестко, Карл отвечал медленно, будто перебирал что-то в уме, и когда они обернулись, на его лице уже не было того трещащего напряжения.

Не получив должного внимания, Бисти вдруг повернулся, и взгляд застыл на ней. Он склонил голову, изучая черты её лица.

— Ты дочь Бениара, — произнёс он тихо, и его губы при этом выглядели как у человека, который внезапно вспомнил вкус меда. — Забавно: молодость и церковь — смешение, которое всегда даёт искры. — Он подполз на шаг ближе, и цепи снова загрокотали, ударяясь о камень. — Знаешь, милая, я был бы рад развлечься. Прямо здесь. Не терпиться взглянуть, как ты смотришь своими глазами в мои, и представлять в этих глазах, как я ломаю твоего отца, воображать его крики. Нет большего удовольствия, чем когда ты совмещаешь месть и близость.

Клара почувствовала, как сжалось внутри нее. Сердце застучало от неожиданности. Она сделала шаг вперёд, не слишком резкий, будто считая, как далеко можно продвинуться. Руки её сами сложились в замок перед грудью.

— Я слышала, — сказала она, и в её тоне не было вызова, только конкретность, — как Рено провёл тебя вокруг пальца. Подумай: если ты не смог с ним справиться, с юным мальчишкой, моим младшим, то как сможешь справиться со мной?

Губы Бисти вытянулись в насмешке, и цепи отозвались металлическим дрожанием. Он наклонил голову так, будто прислушивался.

— Я ведь почти убил его, — произнёс он спокойно, как будто перечислял вещи в своей дорожной сумке. — Почти только потому, что сердце у меня было мягким в тот день. — Его рот растяннулся. — Ну а про старших ваших… — он сделал паузу, и в голосе мелькнуло что-то похожее на любопытство. — Вы их нашли? Твои двое старших ведь исчезли на войне? Или вы тоже научились забывать людей, как и моя родня?

Её взгляд в ту же секунду вырвался в прошлое: лица, словно вырезанные тёмной печатью, мелькнули в ее внутреннем пространстве — два силуэта, скрытые дымом, запах пороха, ремни, стягивающие одежды, слишком быстрые шаги. Она сжала губы.

Клара не ответила сразу. Слова Бисти ударили не столько в её гордость, сколько в то, что ещё не отделано шрамом. Она сказала ровно:

— Мы искали. Мы ищем. И я не дам тебе говорить о наших ранах.

Бисти хмыкнул, и в этом хмыканье дрожала ненависть, смешанная с благодарностью за то, что эта бессмысленная игра продолжается.

Послышались шаги, не столько приближения, сколько возвращения привычного порядка: Григорий и Карл снова вернулись, их силуэты расплылись из тени.

Карл остановился первым. Его взгляд, каким бы уставшим он ни был, был чист как металл. Затем паладин сказал быстро и сдержанно:

— После расследования будет приговор. Исполнением займусь я лично.

Бисти фыркнул, плевнул на пол кровь, прожившую на его деснах и зубах, и, будто рад бы этой перемене перевёл взгляд к Карлу с какой-то почти театральной радостью:

— О, ты всерьёз? Таки передумал?

Карл сделал шаг ближе к Бисти, положил ладони на его плечи жест, который должен был бы добавить уверенности в его словах, и заговорил:

— Тебе предстоит назвать имена всех, кто с тобой связан. Каждое имя. Ты поможешь.

Бисти посмотрел на его ладони, затем на лицо Григория, и будто взвесил. Его губы растяннулись в дерзкой усмешке. Преисполненный презрения, он поднял руку и, с лёгкой издёвкой, показал средний палец.

— Иди к чёрту!

Григорий не стал ждать. Он шагнул вперед, коротким движением захватил руку Бисти и с усилием сломал палец. Бисти вскрикнул резким звуком, который нарушил магию его самоуверенности. Лицо Бисти исказилось в мгновенной боли, но в глазах всё ещё горел вызов.

Он растопырил руки, показывая ладони, и говорил спокойно, будто перечислял счёт на пальцах:

— У тебя еще девять попыток.

Клара закусила губу и почувствовала вкус собственной тревоги. Григорий же без тени сомнения произнёс:

— У меня их больше. Затем я буду отрезать.

Он коснулся рукояти меча в знак предупреждения.

Когда Клара закрыла глаза на долю секунды, шаги, короткие и порывистые, донеслись сверху. Шум с лестницы вошёл в комнату, как новая струя холода. В воздухе вспыхнул звук и через темноту коридора ворвался бургомистр, весь в поту, с лицом, которое казалось стиснутым от страха. Он не успел выпрямиться, только едва отдышался, а слова тут же посыпались из него.

— На ратушу... напали, — выдавил он, губы дрожали. — С пирса...

Его голос кончился, и на несколько секунд воцарилась только дрожь от собственной речи. Бисти, сидевший в клетке, рассмеялся коротко и предзнаменовательно. Этот смех имел форму обещания; он оборвал ту зыбкую границу, на которой держалось ощущение порядка.

Клара выловила взгляд отца; он был как всегда лишён лишней эмоции, но в нём зияла готовность. Карл стоял рядом, лицо его было серо-металлическим, но дыхание ровное.

Бисти глухо фыркнул от радости и начал напевать что-то под нос, как будто предвкушая сцену выступления. Григорий не ждал: он схватил Бисти за шкирку, поднял и, как будто бросая мешок, швырнул обратно в клетку. Железо заскрипело, и Клара, не думая, шагнула к двери, ее руки скользнули к засову, пальцы знали своё дело; запор перекатился, замок закрылся. Она слышала, как за её спиной отец прикладывает ключ, как металлическая твердость вновь берёт контроль над пространством. Цепи звякнули, и звук их врезался в её спину.

Бургомистр, сев на корточки и поправив рубашку, доложил более понятно, голос его теперь дрожал не только от страха, но и от злости:

— Они прорвались на пирс, связали караулы. Рубили людей, — он закашлялся. — Это его головорезы! — Брандор ткнул на сидящего в клетке пленника.

Они не стали оставаться внизу. Вместе с Григорием и Карлом Клара рванулась по тёмному коридору. Ступени подгоняли ритм. Они выскочили на первый этаж, и звуки снова поменяли качество, а зал ратуши был разорван на части; столы перевёрнуты, бумаги разлетались, будто птицы, покинувшие гнездо. Окна были широкими — теперь через них сверкали выстрелы и чёрные силуэты. Ратуша превратилась в рану, через которую внутрь врывалась внешняя буря. Перед ними стояли солдаты, ружья заряжены, глаза напряжены. В дальнем окне кто-то отвечал огнём;

Один из солдат упал первым. Клара бросилась к нему же. Она проскользнула по полу, тело будто приклеилось к камню, и это движение было танцем выживания: низко, узко, балансируя между осколками и линиями огня. Когда она схватила солдата, её ладони сразу нашли пробоину в голове. Пустота в черепе была холодной, как лёд. Сердце Клары дернулось, и в глазах внезапно потемнело; мир стал тонкой плёнкой, между ней и происходящим — странным, болезненным разрывом.

Григорий увидел её и на миг собрался ринуться. Его поза поменялась, плечи сжались в предбоевую форму; в глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение, смешанное с испугом. Он кричал ей: «Не поднимайся!», голос был короткий, в нём звучал не только приказ, но и отцовская защита.

Перестрелка продолжалась, и в её середине случилось то, чего не ожидал никто. Между Григорием и Кларой, прямо в коридоре, послышался тяжёлый свист. Топор ворвался в пространство, как будто вырванный из легенды: лезвие широкое и жадное до крови пробило грудь солдата, и тот рухнул. Размер оружия не соответствовал размерам обычного человека; рукоять была толстая, как ствол, и в её вибрации слышалось присутствие силы, которой нельзя было измерить привычной Кларе шкалой. Топор, будто живой, на мгновение завис над телом, затем отскочил и вернулся к своему хозяину — темному силуэту за окном.