Бениары II

Утро было серым, но не мрачным: просто ровным, словно день не хотел вторгаться в чью-либо жизнь без спроса. Свет в столовой был тусклым, тёплым, от ламп, подвешенных к потолку на старых железных цепях. Сквозь окна, почти молочные от конденсата и дождя, виднелась только расплывчатая тень амбара и движение лошади у поилки. Дождь снова начинал моросить, будто не хотел, чтобы кто-то чувствовал себя слишком сухо на Кроличьем острове.

За столом царила тишина, нарушаемая только звуками посуды: мягким лязгом ложек о фарфор, шуршанием скатерти, переливом чая в глиняных чашках. Кухарка — женщина с круглым лицом и короткими руками, в старом переднике, пахнущем укропом и жареным яйцом — скользила между спинами, как тень. Положила омлет на тарелку Рено, поправила ему салфетку, прижала край хлеба к краю блюда, будто он мог укатиться.

Григорий ел методично, почти бесшумно, держа нож точно под углом, как при вскрытии. Рядом с ним Сара аккуратно прикасалась к еде, будто она не для того, чтобы её есть, а чтобы быть к ней уважительной. Лицо её было неподвижно, как у фарфоровой куклы, но взгляд всё же бегал: от мужа к сыну, к учителю, к кухарке, обратно.

Рено сидел напротив отца, но не смотрел в глаза. Он ел молча, стараясь не издавать звуков. Пища почти не ощущалась на вкус, будто рот всё ещё оставался во власти ночной сырости и лестничной тени. Ему казалось, что отец чувствует его напряжение. Но не говорит. И этим давит сильнее.

Кристиан появился позже, уже одетый, причёсанный, с влажным блеском на коже, будто только что умывался ледяной водой. Он вёл себя легко, как человек, которого ничего не касается, но в каждом его движении чувствовалась небрежная точность, словно он играл роль, к которой давно привык.

— Прекрасный омлет, — сказал он, разламывая корочку вилкой. — Почти как у имперских монахов в монастыре Селор. Там на завтрак подавали его с медом и вином. Хотя вино у них было кислым. Тут куда лучше.

Ответа не последовало. Даже взглядов. Он усмехнулся и продолжил есть, шумно втянув чай. Потом поставил чашку, подпер подбородок рукой и обвёл стол.

— Кстати. В деревне, кажется, собираются праздновать сбор урожая. Скоро. Думаю, через пару недель. Или раньше. Кто-то уже развешивает ленты на воротах. Слышали об этом?

Григорий даже не поднял глаз.

— Слышал.

— Это каждый год, но в этом праздник большой. Происходит раз в четыре года. Вы, Бениары, если не ошибаюсь, уже один такой пропустили. Было бы неплохо показать лицо, хоть раз. Не то крестьяне начнут думать, что вы духи.

Он сказал это с лёгкой усмешкой. Но Рено уловил, под ней была правда. И не новая.

— Праздники, — коротко сказал Григорий. — Шум. Грязь. Болтовня. Сейчас не время, есть дела в крепости. Как разберусь, подумаю.

Сара кивнула, будто это касалось её напрямую.

— Они обидятся, — продолжил Кристиан, наклоняясь к бокалу. — Люди здесь злопамятны. Они запоминают не только добрые дела, но и молчание. За пять лет ни одного жеста в их сторону. Это может быть возможностью. Хоть какой-то. Даже если вино будет плохим, а музыка еще хуже.

Григорий пожал плечами. Лицо его оставалось каменным, как в те минуты, когда он решал, сколько повесить за дезертирство. Но Кристиан всё равно смотрел на него: не вызывающе, скорее с упрямством человека, который слишком долго наблюдает за чужой бронёй, чтобы верить в её прочность.

Рено сглотнул. Слово «крепость» уже пульсировало у него под кожей, как что-то опасное, но манящее. Он чувствовал, что сейчас, именно сейчас, нужно что-то сказать. Если промолчит, потом не решится. Никогда. Как в те дни, когда хотел спросить, почему отец так долго отсутствует.

Он поднял голову. Голос не дрожал, но в горле было сухо:

— Отец.

Слово прозвучало как вызов. Даже Рено удивился, насколько твёрдо оно прозвучало.

Григорий медленно повернулся. Взгляд его острый, как лезвие, разрезал воздух между ними. Рено почувствовал, как плечи матери напряглись. Кристиан перестал жевать.

— Я хочу поехать с тобой в крепость, — произнёс Рено. — Сегодня.

Секунды, что повисли после, были длиннее времени. Капля чая скользнула по боку чашки. Кухарка замерла у стены.

Григорий не ответил сразу. Только посмотрел, долго, испытующе, будто хотел не услышать слова, а взвесить их вкус.

— Зачем? — спросил он наконец.

— Хочу увидеть, как всё устроено. Посмотреть, чем ты живёшь. Понять… — Рено запнулся, потом всё же закончил: — Понять, как работает форпост. Как ты принимаешь решения. Что происходит.

Слова шли странно, будто он на вкус угадывал, какие подойдут. Но говорил честно. И это, кажется, чувствовалось.

Григорий откинулся назад. Лицо его было непроницаемым. Сарa чуть сдвинулась, взгляд её метался между мужем и сыном. Кристиан смотрел на Рено с лёгкой улыбкой, но не насмешкой, а скорее, с удивлением.

— Посмотрим, — сказал Григорий.

И снова замолчал, словно всё было решено. Но Рено почувствовал, это было не «нет». Это было «возможно». И сердце его вдруг забилось с новой силой.

Он опустил взгляд в тарелку. Омлет давно остыл, но сейчас ему вдруг захотелось доесть.

***

Рено натягивал ремни на седле, как учил конюх: крест-накрест, не туго, но прочно, чтобы не сбилось в дороге. Его пальцы дрожали, и он сам не знал: от утреннего холода или от напряжения, но движения оставались точными. Молодой конь фыркал, тяжело переминаясь с ноги на ногу. Он был ещё не выезжен, игрив, непредсказуем. Почти как сам Рено. В этом, возможно, и был смысл выбора. Отец ничего не делал случайно. Коня он выбрал лично.

— Если удержишься, пригодишься, — сказал он перед отъездом, бросая на него короткий взгляд из-под очков.

Сапоги хлюпнули в грязи у выхода из конюшни, пахло навозом и сыростью. Дождь то усиливался, то стихал, как будто кто-то медлил, прежде чем окончательно пролить утро на землю. Когда они выехали за ворота усадьбы, Рено едва не ослабил поводья, не от страха, скорее от удивления. Остров, казалось, был другим. Теперь, когда он смотрел на него не как на замкнутое место, а как на преддверие. Ветки елей гнулись над тропой, капли скатывались по рукавам. Воздух был терпким, холодным, настоящий. Он наполнял грудь энергией не хуже крика.

Гриша ехал впереди, не оглядываясь. Ровная, устойчивая спина, сухая, несмотря на дождь, как будто сам воздух боялся касаться его слишком близко. Лошадь под ним двигалась точно, как по незримой команде. Рено не пытался догнать, ему хватало того, что он рядом. Пусть и сзади.

Когда тропа вышла к прибрежной дороге, их охватила влажная, подрагивающая тишина. Впереди, сквозь дымку дождя, уже угадывались очертания крепости. Волны, вздымаясь, с ревом разбивались о прибрежные скалы. От них слышался глухой, тяжёлый звук, как гул ударов в грудную клетку. Чёрные скалы блестели, будто покрытые маслом, и казались живыми. Над ними, на возвышении, строение из серого камня: угловатое, крепкое, с узкими бойницами и высоким флагштоком. Флаг едва трепетал, тяжёлый от дождя.

Форпост.

Рено почти не видел его так близко. Он был не как нарисованная картинка в книге или схематичная карта на стене кабинета отца, а как реальное, огромное, холодное сердце этого острова.

Когда они подъехали, ворота уже были распахнуты. Солдаты у входа встали по стойке. Один ударил себя в грудь правой рукой, резко, с почти фанатичной отточенностью.

— Наместник, — сказал он громко.

Рено машинально потянулся к груди, неловко повторяя жест. Получилось коряво, но с видимым усилием. Солдат скосил на него взгляд, ничего не сказал, но во взгляде было что-то вроде принятия. Или, по крайней мере, снисхождения.

Гриша молча кивнул и въехал во внутренний двор. Камни под копытами были выложены неровно, между ними блестела вода. Люди расступались. Кто-то останавливался, снимая шляпу, кто-то просто отводил глаза.

Они спешились. У дверей в главное здание стояли ещё двое, в длинных серых плащах, с оружием на боку. Один из них открыл створку. Григорий прошёл внутрь. Не замедлив шаг, не оглянувшись. Как будто Рено был тенью, которой не полагается следовать за хозяином в свет.

Мальчик застыл. Ветер ударил в лицо, волосы намокли, прилипли к вискам. Он чувствовал, как внутри поднимается ощущение, будто все забыли как звать тебя по имени. Он не знал, что делать. Стоять? Ждать? Вернуться к лошадям?

И тут дверь снова открылась. Отец выглянул, не приближаясь.

— Почему ты не идёшь? — спросил. Голос не был ни добрым, ни сердитым. Просто ровным. Будто говорил с солдатом.

Рено кивнул, будто отдал честь, и вошёл.

Внутри было прохладно и тихо. Пол каменный, стены украшены трофеями, картами, оружием. Здание пахло кожей, металлом, и ещё чем-то чуть острым, будто в воздухе задержался привкус пороха.

По длинному коридору они прошли к двери с железной скобой. Отец толкнул её, без усилия, как будто и не дверь это была, а вуаль.

Штаб.

Зал был выше, чем Рено ожидал. Высокие окна под самым потолком давали немного света. В центре длинный стол, покрытый картами. Края их подгибались, но всё равно читались. Белые, синие, серые очертания — берега, проливы, бухты. Каменные, синие, хрупкие миры. По краям стола офицеры. Кто-то уже сидел, кто-то ждал. У каждого свой запах: табак, кожа, соль, вино. В голосах сдержанная энергия, как перед штормом.

Гриша прошёл к верхушке стола и сел, не говоря ни слова. Рено остался стоять секунду, две. Потом двинулся вдоль стены и выбрал место у края. Не у самого конца, но близко. Он не хотел мешать, но и не хотел быть в тени.

Офицеры переглядывались. Кто-то шепнул:

— Это сын?

— Мальчик?

— Взял с собой? — едва слышно, сквозь усмешки и недоумение.

Но никто не возразил вслух. Все уже привыкли, что наместник не спрашивает мнений, когда делает выбор.

Прошло ещё несколько мгновений, и дверь открылась снова.

Вошли четверо. Один был в доспехах, ещё не до конца просохших. Другой, монах с пентагоном на цепи. С ними солдат с документами. И последний, высокий мужчина с серебряными волосами, собранными в тугой хвост. Его походка была тяжёлая, как у человека, не привыкшего отступать. Он не смотрел по сторонам. Глаза его были светлые, взгляд прямой. Рено не знал, как, но сразу понял: это и есть Ларб Гай.

Когда в зале раздался лёгкий шелест бумаги, шорох разворачиваемого доклада, Рено понял, что не ощущает холода. Пальцы его лежали на коленях, он не двигался, но внутри нарастало странное возбуждение, как будто сейчас, прямо сейчас что-то откроется. Слово, имя, движение, и всё изменится.

Солдат прошёл мимо, раскладывая копии. Один лист положил и перед ним. Рено скользнул по нему взглядом, но букв не читал. Он слушал. Всей кожей, спиной, затылком.

Григорий развернул документ и не торопясь прошёлся по строчкам. Его глаза двигались быстро, линзы очков сверкнули, когда он откинулся чуть назад, а затем: без предупреждения, как лезвие, вылетевшее из ножен, произнёс:

— Каин. Кто это?

По залу пронёсся глухой отклик, как рябь на тёмной воде. Несколько офицеров повернулись к Ларбу. Кто-то переместился на стуле. Кто-то сделал вид, что не слышал.

Ларб не сразу ответил. Он посмотрел на Григория прямо, как будто не испытывал нужды фильтровать слова.

— Мальчишка. Из их деревни. Работает с Бисти. Я видел его силы своими глазами.

— Какие силы? — коротко, будто стук камня по металлу.

— Магия исцеления.

Гул усилился. Кто-то хмыкнул. Один из старших офицеров, седой, с разбитой бровью и мясистыми руками, выдохнул сквозь нос:

— Враньё. Или переоценка.

— Я не склонен к фантазиям, — отрезал Ларб. — В меня попали из арбалета. Прямо в спину. Легкое пробито. Кровь шла фонтаном. Я видел, как всё уходит. Слышал только пульс. А потом он положил руки. Не помню слов. Только свет. Тёплый, липкий. Боль исчезла. Дышать стало легко. Через час я уже стоял на ногах.

Рено слушал, не мигая. Его сердце застучало быстрее. Не от ужаса, от чего-то другого. Каин. Тёмная кожа. Большие глаза. Магия, способная вернуть дыхание. Он представил себе, как это было. Ларб лежит, грудь залита кровью, на губах пена, рядом мальчик. Тот просто кладёт руки. И жизнь возвращается. Это казалось невозможным. Но и правдой тоже. Рено верил. Или хотел верить. И теперь это имя уже не просто звук. Каин. Оно било в голове, как зов. Как знак.

Григорий молчал. Секунду. Другую. Пальцы его лежали на столе. Спокойные, неподвижные. Рено уже знал: если отец не отвечает сразу, значит, он не гневается. Он решает. Это хуже.

— Начертите карту, — сказал он. — Схему деревни. Всего острова. Где они. Где подступы. Где ходы.

Ларб подошёл к чёрной доске у стены. Снял мел. Его движения были резкими, точными, будто резал кожу, а не рисовал. Очертания появлялись одно за другим: остров, словно перекошенный глаз, бухта, тропа. Деревня, пятно домов, плотный узел. Крепость. Лес.

— Здесь они. — Он ткнул мелом в центр. — Основной костяк. Здесь патруль. Тут дозор. Укрепления самодельные, но надёжные. Камни, брёвна, шипы. Бисти хорошо продумал оборону.

Григорий встал. Подошёл ближе. Несколько офицеров поднялись с ним. В зале воцарилась тишина, только дождь за окном как мерное дыхание зверя.

— И девочка? Где?

— Тут. — Ларб показал на центр деревни.

Григорий кивнул, не выражая эмоций. Он повернулся к офицерам.

— Какие варианты?

Тот, кто сидел ближе к доске, поднялся. Молодой, с коротко остриженными висками, в выцветшем мундире.

— Первый: диверсионная группа. До начала наступления. Входим ночью, через холмы. Освобождаем девочку. Если получится, используем её как повод. Если нет, не ждём, атакуем по плану.

— Риски? — спросил Григорий.

— Высокие. Могут спугнуть Бисти. Или потерять заложницу.

Другой офицер, с лицом как у вора, которого поймали и назначили капитаном, встал почти одновременно:

— Второй: блицкриг. Все силы также ночью. Крепость окружить. Пушки на холмах. Никого не выпустить. Никого не пощадить. Уничтожим и всё. Быстро. Без возможности отступления.

— Девочка?

— Возможно, погибнет. Но и Бисти не выживет. И это главное.

Рено сидел, чувствуя, как кожа на спине стягивается. Девочка. Погибнет. Так просто? Как примечание к плану? Как жертва. У него вдруг всплыли слова Кристиана про молчание, про память людей. А кто запомнит, что они не пытались её спасти?

Он поднял глаза на отца. Тот стоял всё так же, прямой, как клинок. Ни в голосе, ни в лице ничего. Словно девочка не человек, а переменная в уравнении. «Погибнет — возможно».

И в этот момент Рено понял, что если не скажет, никто не скажет.

Но говорить вслух, значит выделиться. А выделиться опасно. Он не знал как отреагирует отец.

Глаза его скользнули по Ларбу. Тот молчал, но челюсть была сжата. Рено видел, он бы предпочёл первый вариант. И это стало якорем.

Он снова посмотрел на карту. В мыслях: девочка, холмы, мальчик, что может вернуть жизнь, и его отец, решающий судьбы.

А он будет одним из них? Или всё ещё просто тень в коридоре на лестнице?