Бениары IX

На Кроличьем острове не было собора. Единственной фигурой, носящей одежды цвета Суда, был человек, которого в усадьбе звали Писарь. Никто не знал, кто он на самом деле — действительно монах или подделавший бумаги проходимец.

Ссутулившийся, с вечной пергаментной кожей и руками, дрожащими от чернил, он жил в южной башне, обогреваясь угольной жаровней. По церковным праздникам, когда герцог считал нужным, его приглашали за обеденный стол. В остальные дни он писал. Молча. Иногда часами. Иногда ночами. Иногда глядя в стену, будто чернила сами стекают с пергамента и вырастают в слова.

Церковь Великого Суда когда-то имела амбиции распространить свои каноны по всему северу. Столичная Цитадель прислала миссионеров и купцов, копии Священного Кодекса, факелы и патрули. Но северные деревни были как мхи на камнях — не вырвешь без следа. Жители продолжали молиться своим богам: богине плодородия с четырьмя сердцами, мудрейшему старцу лесов и поющим детям ветра.

Каждую осень, в начале жатвы, старейшины деревень приносили жертвы. Когда-то скот, порой и людей. Теперь то, что плодилось быстрее. Крысы. Мыши. Иногда даже кролики. Их несли в плетёных корзинах, заколотых багровыми листьями, клали на камни, поджигали траву и пели старые, гортанные песни. Раньше Герцог Бениар не одобрял этого, но молчал. Как молчал и Писарь. Тот делал записи, бормотал "нарушение", но ничего не предпринимал.

***

Рено шел, будто по наклонной доске, где каждый шаг, чуть-чуть, почти незаметно, но неумолимо спускал его все ниже. Клетка в его руках была тяжёлой не от веса, кролик внутри почти не двигался, прижимался к соломенному углу и даже не дышал, казалось. Она была тяжела самой своей необходимостью. Ручка врезалась в пальцы, сквозь перчатки.

— …а если бы ты родился здесь, — говорил Кристиан, поигрывая своей тростью, — то твой бы удел был, скорее всего, подметать навоз в коровнике. Ну или, если повезло бы, учиться точить лемехи у плотника. Хотя, кто знает. У тебя, может, всё равно бы вышло кое-что получше.

Рено не ответил. Он вообще почти не слушал. Слова Кристиана текли где-то рядом, фоном, будто гудение пчёл за окном, которое слышишь, но не различаешь. Гулкий голос учителя, чуть надменный, с ленивой улыбкой, соскальзывал с его внимания, как вода с масляной поверхности. Всё внимание было на клетке. На шерсти кролика, в которой застряли крошки сена. На его ушах, прижатых к телу. На его неведении.

— …вон та, с пышными бедрами и шикарным бюстом — это Жанна. Прелесть, правда? Её коровы дают самое жирное молоко на острове. Клянусь, если бы у меня была деловая жилка, я бы женился на ней. Чисто по расчёту, разумеется, — рассмеялся Кристиан, — ну, может, с каплей страсти.

Рено кивнул машинально. Он знал, что Кристиан говорит это не всерьёз, или, наоборот, слишком всерьёз, чтобы было правдой. Он говорил легко, будто не привязывался ни к чему, но Рено знал: он всё замечает. Он знал, с кем спит кухарка, он знал, на что смотрит Гриша, когда думает, он знал, что у Сары под ногтями. Кристиан знал. Всегда. Но почти никогда не говорил об этом прямо.

— Видишь, вон там? — он указал тростью в сторону, по другую сторону тропы, за изгородью, дети играли в кругу. — Это семья Ульстов. Рыбаки, картофельники, немного скотоводы. Их старший сын был на побережье, ловил сигов. Говорят, утащило в море. Теперь мать говорит, что это духи воды взяли его в мужья, — он фыркнул. — Хорошее оправдание, если не хочешь хоронить пустой гроб.

Рено вновь не ответил. Но посмотрел. Там была группа человек десяти. Дети от мала до велика. Мальчишки с босыми ногами, девочки с вплетёнными в волосы соломенными венками. Они заметили его раньше, чем он их. И хотя ни один не развернулся, не убежал, не отступил, что-то в их движениях изменилось. Как-то слишком ровно они стояли. Слишком неестественно продолжали игру. Один из мальчиков, чуть старше Рено, с испачканным носом и загорелой шеей, мимолётно посмотрел на него. Взгляд был быстрым, неуверенным, как будто ждал чего-то. И тут же отвёл глаза.

Рено почувствовал, как ноги стали чуть тяжелее. Будто земля под ними пропиталась чем-то вязким.

Кристиан заметил его взгляд.

— Они знают, кто ты. И похоже бояться. Но не стоит им, — сказал он негромко. — И тебе тоже.

Рено сжал ручку клетки крепче. Кролик внутри вздрогнул. Он не боялся этих детей. Он боялся быть здесь, с этим кроликом. Он боялся чувствовать, что все они — кролики на пути к жертвеннику.

— Рено, — снова заговорил Кристиан, на этот раз тише, мягче. — Это же всего лишь традиция. Вся эта жатва, дым, песни. Грызун лишь символ. Плод земли. Плод жизни. Ты не убиваешь, ты благодаришь.

Рено ничего не ответил. Он посмотрел на своего учителя, на его светлую кожу, лицо, которое часто казалось почти женственным, чистое, будто вырезанное из мрамора. Кристиан был красив. Настолько, что женщины в деревне говорили о нём, даже когда он исчезал из их жизни. Но Рено чувствовал в нём что-то... чужое. Глубокое, как трещина под льдом. Что-то, чего не видно, но оно там.

— Ты говорил, духи воды взяли мальчика в мужья, — сказал он наконец, глядя перед собой. — А ты веришь в духов?

Кристиан усмехнулся.

— Я верю в то, во что удобно верить. Сегодня в жатву, завтра в богов ветра, а через неделю в приказы твоего отца.

Он остановился, поднял глаза к языческой колокольне, низкой и деревянной, с привязанным колоколом, который давно не звонил.

— Но знаешь, что я никогда не видел? — продолжил он. — Чтобы духи воды останавливали солдат. Или строили мосты. Или спорили с налоговиками. А вот герцог — да. Он может. Он умеет. И это делает его... настоящим.

Клетка в руках Рено дрожала. Или это руки. Или всё вокруг.

Они подошли к центральной площади. Здесь каменные плиты были древними, заросшими мхом. Среди них, на круглом постаменте, стоял алтарь, грубый, тёмный, с красноватыми прожилками. Пахло травой, углём и немного кровью. На краю площади стояли старейшины, в длинных, выцветших одеждах. Их лица были словно вырезаны из дерева, неподвижные, рассохшиеся.

И вдруг кролик зашевелился. Встал на лапы и ткнулся мордочкой в решётку. Будто проснулся. Будто понял.

Рено остановился.

— Иди, — сказал Кристиан, негромко, без нажима.

Рено не сдвинулся с места.

Кролик дёрнулся, когда его вынули из клетки. Пронзительный, жалобный писк разорвал тишину площади, как осколок стекла: высокий, неприятный, чуждый в этом спокойном, ритуальном воздухе. Он бился в руках Рено, словно понимал. Маленькие лапки царапались о воздух, вырывались вперёд, назад, но Рено держал крепко, обеими руками, будто держал не животное, а свою волю, сжавшуюся в кулак.

Ткань его плаща содрогалась от движения зверька. Шерсть казалась тонкой, почти детской. Он чувствовал, как кролик дрожит у него в ладонях, и не просто от страха, а от непонимания, от ужаса, которого не может назвать. Рено не сводил глаз с животного, и на мгновение всё остальное исчезло: ни Кристиана, стоящего в стороне, лениво кружащего трость, ни старейшин с их застывшими лицами, ни детей у изгороди, ни колокольни, ни запаха крови. Только он и кролик.

Тишина. Почти полная. Лишь шепот.

Шепот старейшин, как дыхание леса. Старый, скрипучий, гортанный. Кто-то пел, очень тихо, почти на грани слуха. Протяжно, без мелодии. Словно буря под водой.

Из толпы вышел один из них, сухой, с седыми волосами, падающими за плечи. Его глаза были тусклы, как галька у берега. Он подошёл без слов, поднял ладонь, и в ней оказался нож.

Он был прост: кость, шнур, короткое лезвие, будто отбитое от чего-то большего. Без украшений. Без церемоний. Но в нём было что-то... древнее. Острые грани были стёрты пальцами, рукоять потемнела от пота, а сама сталь отливала красным. Не от крови. От жара.

Рено посмотрел на нож. Старик ничего не говорил, только подал. Рено взял. И тяжесть изменилась.

Теперь весело не только тело кролика, но и сталь. И взгляд. Взгляды: множество, десяток, множество десятков. Слева дети. Смешки. Один из них хмыкнул, другой что-то прошептал. Рено услышал: «Боится». Или ему показалось? В любом случае, он понял. Его видят. Его ждут.

Он вспомнил слова Кристиана.

— Быстро. Острым концом в основание черепа. Потом чуть провернуть. Тогда он не почувствует. Почти.

Почти.

Пальцы Рено дрожали. Нож был тяжёл, или просто непривычен. Он смотрел на шерсть, густую, мягкую. На ухо, торчащее в сторону. На глаз, большой, круглый, мокрый. Отражение. Он увидел в нём себя. Он был в этом глазу.

Он пытался отстраниться. Сделать, как говорил Кристиан: не думать. Думать потом. Сделать, а потом уже чувствовать. Но у него не получалось. Всё было слишком... настоящее. Не символ. Не благодарность. А смерть. Самая настоящая.

Рено сделал вдох. Остановился. Почувствовал, как кровь стучит в висках. Зачем он? Почему именно он должен это делать? Потому что он наследник? Потому что это... испытание?

Он слышал об этом. Видел, как отец смотрит, когда слышит, что сын чего-то не смог. Видел, как губы его поджимаются. Как пальцы трясутся на очках. Видел взгляд, такой, в котором Рено чувствовал себя меньше любого кролика.

А теперь все смотрят. Не только отец. Все.

Он не может отступить. Не здесь.

Он опустил взгляд.

— Прости, — прошептал он. Не зная, кому. Кролику? Себе? Тем детям за ним?

И резко, без раздумий, воткнул нож в основание черепа, прибив его к камню.

Зверёк вздрогнул, слабо дёрнулся. Всё произошло почти сразу. Почти. Он почувствовал, как мышца содрогнулась в его пальцах, как всё тело стало мягким. Лапы повисли. Шея бесплотная, как тряпичная. Рено не дышал. Несколько секунд.

Кровь пошла тонкой струйкой. Почти незаметной. Запах стал другим. Тяжелее. Не просто сено, не просто трава. А что-то... внутреннее. Горькое.

Он не понимал, сколько прошло времени. Но старейшины подошли. Кто-то взял тело. Кто-то развёл огонь в центре алтаря, в яме, выложенной камнями. Положили зверька. Начали петь громче. Языки пламени поднялись, схватили шерсть. Запах стал резким, шерстяным, почти кислым.

Рено отступил. Дыхание выровнялось не сразу. Внутри пусто. Будто кто-то вычистил его изнутри, оставив одну только оболочку. Он смотрел, как тело съедается огнём. Не отводил глаз.

Кристиан стоял чуть в стороне. Не говорил ни слова. Лишь смотрел. Потом слегка кивнул, как будто увидел что-то важное. Или убедился.

Рено почувствовал, как ветер с моря прошёлся по коже. Соль. Прохлада. И где-то глубоко внутри ничего. Ни гордости. Ни ужаса. Ни облегчения. Просто... тишина. Он сделал это.

Он сделал это.

И сам не знал, что чувствует.

Рено отходил от каменного круга медленно, не чувствуя ног. Каждое движение отдавалось внутри, как будто тело теперь состояло из обугленного дерева, скрипучего, непрочного. Пальцы те, которыми держал нож, казались не своими. На кончиках всё ещё ощущалась шерсть, тепло, липкость. Он старался не смотреть на ладони. И всё равно краем глаза видел.

Толпа рассеивалась, как туман: старейшины уходили по одному, кто-то шептался у костра, кто-то нёс корзины обратно в дома. Только пепел остался на алтаре, струился вверх, танцевал в воздухе, как дымок от письма, что не будет дочитано.

Он не понимал, сколько прошло секунд, а может минут.

— Эй! — голос был звонкий, мальчишеский. Не Кристиан, тот наверняка уже пошел к доярке.

Рено поднял голову.

К нему шли дети. Сначала двое. Потом больше. Группа из десятка, может, чуть больше. Они словно вышли из полей, как будто всегда были там и просто наблюдали, пока не настал момент.

— Ну ты и дал, — сказал тот, кто шёл впереди. Смуглый, крепкий, лет пятнадцати. Улыбка у него была косая, будто вечно готовился к удару. — Я думал, струхнёшь.

— Тише ты, — шикнула девочка сбоку. — Что за манеры. Он же сын герцога!

— Да я ж... ну... с уважением, — пробормотал мальчишка, но уже не так уверенно. — Просто, знаешь... круто получилось. Без слюней, без визгов. Вжик — и всё.

«Вжик». Рено поморщился. Слово проскреблось внутри, как ноготь по стеклу. Но он не ответил. Только кивнул. Тело всё ещё казалось чужим, а язык тем более.

— Меня Джей зовут, — всё ещё уверенно добавил мальчишка. — Мы с матерью вон из той избы, с синей черепицей на крыше. С братом сеть плетём иногда. А это — мои. — Он махнул рукой, и толпа зашевелилась, заулыбалась, кто-то смущённо опустил глаза, кто-то наоборот расправил плечи.

— Я Барт, — выкрикнул один. — Тоже думал, что ты надменный. А ты нормальный!

— Нормальный, — с ехидцей повторила девочка постарше. — Вежлив ты, Барт.

Она шагнула вперёд. Ростом выше Рено, нос с веснушками, глаза как летнее небо. Волосы туго заплетены, но несколько прядей выбились и прилипли к щеке. Она смотрела прямо, уверенно, почти вызывающе.

— Я Салли, — представилась она, руки в бока. — А это Венди, — и тут же потянула за руку девочку, прятавшуюся у неё за спиной.

Венди была младше Рено. Лет одиннадцать, может меньше. Тонкая, с испуганными глазами и таким же носом, как у сестры. Она кивнула, пряча взгляд в землю.

— Она стесняется. Но умная. Я говорю ей, что надо быть смелее. Всё же, если ты хочешь ловить мышей, нужно уметь смотреть им в глаза.

Рено ничего не ответил. Он всё ещё чувствовал, как кровь пульсирует в пальцах, как будто даже сейчас, стоя под открытым небом, эти пальцы помнят точку на камне, куда он вонзил нож. Глаза кролика. Мгновение перед и после.

Салли смотрела на него пристально, но не с тем восхищением, как Джей или Барт. В её взгляде было что-то другое. Словно проверяла. Взвешивала.

— Ты не такой, как я думала, — произнесла она наконец. Голос стал тише, без напора. — Я думала, ты… другой.

— А ты ожидала, что я буду… каким? — наконец спросил Рено. Слова дались тяжело, будто надо было вытащить их из-за стены.

— Не знаю, — она пожала плечами. — Холодным. Или чтобы нос воротил. Как твой отец. Надменным.

В толпе на мгновение стало неловко. Кто-то кашлянул, кто-то посмотрел в сторону. Только Джей, не почувствовав границы, усмехнулся:

— У моего бати служба в форте. У ворот стоит. Он рассказывал мне, что однажды твой отец велел повару отрезать язык, потому что тот пересолил рагу.

— Джей, — строго оборвала его Салли.

— Ну, это... — мальчишка замялся, почесал затылок. — Он, конечно, мог и придумать. Но всё равно, стрёмно. В смысле, про герцога. Не про тебя.

Рено не пошевелился. Он слышал это не впервой. Иногда в виде шёпота, иногда в глаза. Рассказы, домыслы, пугающие образы отца. Кто-то называл его “человек с глазами хищника”, кто-то “каратель короны”. Все по-разному. Но всегда с опаской.

— А ты не такой, — повторил кто-то из толпы, теперь уже другой голос, девчонка с двумя короткими косами. — Ты смотришь… как человек. Не как он.

Рено почувствовал странное тепло. Не радость и не благодарность, а просто… лёгкость, будто ему перестали сдавливать горло. Хотя на самом деле, сдавливал он сам.

— Вы много о нём говорите, — тихо сказал он. — Он мой отец, а вы его даже не знаете.

Снова тишина. Неловкая. Но честная.

Салли посмотрела на толпу. Потом на Рено. Подошла ближе. Её глаза были ясными, цветом летнего неба, но в них таилось что-то упрямое, как ветер, который меняет направление, не спрашивая.

— Пойдём, — сказала она просто и взяла его за локоть. — Хватит с тебя взглядов.

Он не успел ответить. Она потянула его в сторону, в обход поляны, подальше от взглядов и неуклюжих вопросов. Остальные не последовали. Кто-то переглянулся, кто-то смущённо покашлял. Салли не оборачивалась.

— Они нормальные, — сказала она, когда шагов через двадцать стало тише. — Просто... глупые. Все подростки глупые. И я, наверное, тоже. Но я хотя бы знаю, что глупая. Это уже половина пути.

Рено кивнул. Он не был уверен, что понимает, но в голосе Салли было что-то, что хотелось слушать.

— А ты знаешь, как выглядят твои глаза после жертвоприношения?

Он повернулся к ней, прищурился.

— Нет.

— Как у старого волка. Сначала блестят, потом тускнеют. А потом снова блестят. Но уже по-другому. — Она остановилась, сдвинула траву ногой. — Вот здесь я обычно прячусь, когда не хочу видеть людей. Удобное место.

Маленькая ложбина, заросшая осокой и мятой, давала иллюзию уединения. Вид на дорогу, но сам ты в тени.

— Ты прячешься?

— Конечно. У всех есть где прятаться. Даже у тебя, я уверена.

Он не ответил.

Салли села на корточки, сорвала травинку, сунула её в рот.

— Ты знаешь, я не думала, что у нас будет разговор. С сыном герцога. Обычно вы не разговариваете. Вы приказываете.

— Я не умею приказывать, — тихо сказал он.

Она взглянула на него, внимательно. Тонко.

— Это не правда. Просто ты ещё не решил, что тебе хочется.

Он отвёл взгляд. Солнце клонилось, вытягивая тени. Над избой вдали повисла птица — белая, как соль. Молчаливая.

— У тебя есть друзья? — спросила Салли после паузы. Без нажима.

— Нет.

— Хочешь?

Он посмотрел на неё. И в этот раз не отвёл взгляда.

— Не знаю. Может.

Она кивнула, будто этот ответ её устроил.

— Тогда начнём с "может". А потом посмотрим.

Рядом хрустнула трава — это кто-то из детей всё же выбрался и пошёл за ними. Рено не обернулся. А Салли только усмехнулась:

— Сейчас, наверное, будут снова пялиться и спрашивать, ты ли убил последнего волка в лесу. А потом про уши и хвосты. Готовься.

Рено впервые за день позволил себе лёгкую, почти невидимую улыбку.

— Я скажу, что волк умер от стыда, увидев мою шевелюру.

Салли рассмеялась. Сначала тихо, потом громче. Смех у неё был звонким, как колокольчик в пустом коридоре. Такой, от которого внутри что-то разжимается.

— Вот теперь ты точно нормальный, — сказала она, подмигнув. — Даже слишком.