Дым IV

Кристиан шагнул в сторону леса, втиснувшись между деревьев, и за ним последовал один из пиратов, коротко кивнувший в ответ на приказ Бисти. Их силуэты растворились в тени, и на месте, где они исчезли, осталось неприятное ощущение. Рено следил за уходящими, каждый шаг Кристиана был для него вопросом: правда ли тот ведёт их к Заре?

Бисти вернулся и остановился на пару шагов от Рено так, чтобы мальчик видел арбалет. В его глазах не читалось ни сожаления, ни радости, там была обычная холодность человека, который привык решать судьбы и видеть в них выгоду. Он оперся локтем о бревно, и звук древесины под его рукой был ровен, как выдох.

— Он серьёзно ранен, — сказал Бисти спокойно, так, будто объяснял простую истину. — Твой отец. Это не шрамы от клинка и не ссадины. Это работа магии, и она не из тех, что совершает цирковые фокусы или чинит одежду.

Рено чувствовал, как звон отдается в грудной клетке, будто кто-то постукивал по металлической стенке изнутри. Он хотел оттолкнуть мысли от себя, как может оттолкнуть неприятный запах, но понимание, что слово «магия» здесь носит иной смысл, чем в его фантазиях, вцепилось в него удушением.

— Он дрался с нашим боевым магом, — продолжил Бисти, — и в нужный момент один из их наших целителей прикоснулся к ноге твоего отца. И нога сгнила. За полминуты кожа съехала, как тряпка. Кость... — он помолчал, будто искал слово, которое бы не сделало сцену слишком вульгарной, — всё стало сухим, как ветхий хлеб. Он кричал, и люди падали в обморок от его вида.

Рено увидел перед собой картину, как наслоение снов. Рено сопротивлялся, и его память упиралась в то, что он знал: целитель, темнокожий мальчик с добрым взглядом, тот, что помог ему самому выбраться из беды.

— Кто тот целитель? — спросил Рено, тон его стал ровным, вопреки внутреннему дрожанию. Он надеялся, что если Бисти назовёт другое имя — это окажется ложью, и всё вернётся на круги своя.

Бисти усмехнулся. Его губы не дрогнули от удовольствия.

— Имя? Конечно. Тебе ведь нужно имя, чтобы обвинить. Его зовут Каин.

Сердце Рено вцепилось в это имя. Каин, его лицо всплыло перед глазами с детальной очевидностью: тёмная кожа, кучерявые волосы, взгляд, от которого не уходил свет и странная неподдельная печаль. Он помнил, что когда Зара попала к пиратам, он помог ей сбежать. Каин лечил. Каин спасал. Каин был хорошим.

— Это невозможно, — выдавил Рено, и голос его дрожал, но не от страха, скорее от отвращения к мысли, что кто-то из их знакомых мог сыграть роль такого злодействa. — Он помог мне. Он спас Зару тогда. Он не мог...

Бисти не усмехнулся, не переспросил, не наклонил голову, как делал раньше, когда проверял человека на слабость. Он просто замолчал. И в этом молчании было больше внимания, чем в любом вопросе.

Он медленно отвёл арбалет, не убирая его далеко — просто так, чтобы дерево больше не смотрело в грудь. Он сел на траву, легко, будто устал, вытянул ноги. Один из пиратов шагнул ближе, но Бисти коротко махнул рукой, оставляя охрану на расстоянии.

— Значит, помог, — сказал он наконец.

Рено понял слишком поздно. Слова о том, что Каин помог, что он спасал, что он был там — всё это выстроилось в голове Бисти мгновенно, без необходимости уточнять. Не потому что Бисти чего-то не знал. А потому что теперь он сопоставил.

Рено опустил взгляд. Поздно было отыгрывать назад.

Бисти посмотрел в сторону дома.

Двухэтажный, вытянутый, без украшений. Дерево потемневшее от сырых ветров, окна узкие, ставни закрыты не везде. Никакой показной силы. Никакой столичной роскоши. Просто место, где живут.

— Я думал, Сато будет в форте, — произнёс он, словно продолжая разговор сам с собой. — Под замком. С караулом. С солдатами твоего отца. С десятком глаз, которые не спят.

Он перевёл взгляд обратно на Рено.

— А она была здесь.

Рено сглотнул. В груди появилось неприятное, липкое чувство, как будто он вдруг понял, что всё это время что-то важное лежало на поверхности, а он смотрел сквозь.

— Под одной крышей, — продолжил Бисти. — С тобой. С твоей матерью. Без цепей. Без охраны. Как будто она… — он чуть наклонил голову, подбирая слово, — часть семьи.

Он не обвинял. Он фиксировал.

— А здесь я ожидал дворец, — сказал он дальше, снова глядя на дом. — Честно, думал, что герцог Бениар выстроит здесь нечто выше волн. Чтобы каждый корабль видел. Чтобы каждый знал, чья это земля.

Он усмехнулся — коротко, без веселья.

— Рад, что ошибся.

Рено не знал, что ответить.

— Каково это? — спросил Бисти, глядя уже на Сару. — Из столицы. Из Алого замка. Оттуда, где вы жили под одной крышей с королевской семьёй. И сюда.

Он не ждал восторга. Он ждал реакции.

Рено почти не помнил Алый замок, только обрывки: длинные коридоры, где звук шагов тонул в коврах; высокие окна, откуда город казался игрушечным; запахи чужих людей, которые постоянно были рядом. Всё это было не домом, а местом, где его учили не мешать.

Рено открыл рот и закрыл. Слова не складывались. Он не мог сказать, что не помнит. Что для него тот замок не символ, а тень. Что Кроличий остров стал первым местом, где земля под ногами была настоящей, а не чужой.

Сара не ответила. Она сидела, опустив руки, взгляд её был пустым, как если бы всё происходящее прошло сквозь неё, не зацепившись. Она не смотрела ни на Бисти, ни на сына. В этот момент она была далеко в месте, где не нужно выбирать слова.

— Понятно, — сказал Бисти, не дожидаясь. — Значит, так.

Он откинулся чуть назад, опираясь на ладони.

— Твой отец умеет удивлять, — добавил он. — В этом он последователен.

Роджер сурово щёлкнул зубами, и в его голосе вдруг появилась та самая прямая, едкая нота, что Рено слышал раньше — нота желания разрушить ради собственного удовольствия.

— Этот дом мне не нравится, — проворчал он. — Сожгём его и покажем людям, что с нами шутки плохи.

Бисти на мгновение закатил глаза, словно Роджер сказал что-то нелепое, и в этот жест было столько же истинной усталости, сколько и пренебрежения.

— Тебе нравится сжигать? — сказал он спокойно. — Ну и отлично. Делай что хочешь. — Он повернулся, будто передал решение на исполнение. — Иди в амбар. Принеси керосина.

Роджер заблестел от радости, как кто-то, кому предложили пирожное посреди штормного дня. Он рассвирепел и шагнул в сторону амбара, громко добавив:

— Щас всё будет.

Марта вскрикнула, коротко и потрясённо, голос её полился как вода по камню:

— Что ж вы за люди такие? — это был вопль человека, который видит, как рушится последнее, что он удерживал. Рено слушал её и думал, что голос Марты теперь один из тех тонких вещей, которые делают дом домом, и его могли уничтожить одной спичкой

Роджер уже углубился в тень амбара. Стуки и шорохи послышались издалека. Воздух наполнился горькой тягой керосина, едва ощутимой, но её предчувствовал Рено как предвестие беды.

И вдруг движение в кустах. Это было не звук ветра; это был сдвиг, как будто кто-то, ловко и тихо, переступил с ноги на ногу. Рено насторожился. В ту секунду прогремел выстрел: близкий, резкий. Один из пиратов, тот, что стоял у края, вздрогнул и упал назад, рука его ощутила землю и не поднялась.

Всё ускорилось. Бисти мгновенно встал, лицо его сменилось, и едва не механически он пододвинул Рено ближе к себе. Арбалет прижался к спине мальчика, дерево вдавило кожу немного, привнесло чужое, холодное давление, которое Рено почувствовал острее всех предыдущих ударов дня. Кровь в ушах заглушил крик Марты.

Второй выстрел — и второй пират рухнул у куста. В груди у Рено остро звенело от страха, у него был странный, отчаянный инстинкт — выхватить оружие, броситься, бросить себя между ними и пулями — и, рядом с этим, понимание, что одно неверное движение и ствол арбалета у его позвонка отнимет жизнь у него самого.

Бисти не дрогнул. Он прижался ладонью к плечу Рено так, будто держал опору, и скосил глаза в сторону кустов. Рено услышал, как его дыхание стало быстрее.

Рено почувствовал, как ладонь Бисти резко сжалась у него на плече. Не в панике, наоборот, уверенно, точно. Арбалет тут же поднялся и упёрся Ренона этот раз выше, ближе к шее. Давление было ясным и недвусмысленным.

Бисти посмотрел в сторону кустов. Внимательно. Рено заметил это боковым зрением по наклону головы и напряжению в шее.

— …Ясно, — сказал Бисти негромко.

Он не спросил. Не усомнился. Рено понял: в этот момент Бисти уже решил, кто стреляет.

— Кристиан! — крик был точным, направленным, без истерики. — Я держу мальчишку на прицеле.

Арбалет сильнее вдавился в спину Рено. Дерево больно упёрлось между позвонков, и он не смог сдержать короткого вдоха.

— Выходи, — продолжил Бисти громко. — Медленно. Сейчас же. Или он умрёт.

Последние слова он сказал отчётливо, раздельно.

Рено стоял неподвижно. Он чувствовал, как сердце колотится где-то высоко, почти в горле, но тело слушалось. Он знал: любое движение сейчас было поводом нажать курок.

В кустах что-то шевельнулось.

Сначала показалось дуло. Чёрное, узкое. Оно вышло из листвы осторожно, как будто проверяя, есть ли право появиться дальше. За ним рука. Потом вторая. Только после этого показался Кристиан.

Он вышел медленно. Очень медленно. Оружие держал так, чтобы было видно. Лицо было бледным, рубашка пропитана кровью на плече. Он шёл, слегка припадая, но не останавливался.

Рено вдруг понял слишком отчётливо и почти холодно:

все трое, что были с Бисти у дома, мертвы.

Роджер достаточно далеко.

Остался только Бисти.

И он держит арбалет.

Кристиан остановился на открытом месте. Поднял голову.

— Всё будет хорошо, Рено, — сказал он спокойно, будто они находились в учебной комнате, а не среди тел.

Бисти рассмеялся.

Смех был коротким, без веселья.

— Нет, — ответил он. — Ничего хорошего здесь не будет.

Он перевёл взгляд с Кристиана на Рено и обратно, не отпуская прицела.

— Ты метко стреляешь для учителя, — продолжил Бисти. — Скажи-ка мне… — он чуть наклонил голову, — как ты забрал ружьё?

Кристиан не стал отвечать сразу. Он медленно поднял руку и оттянул ткань рубашки на плече.

Рено увидел рану. Там действительно должна была быть стрела, но ее не было. Остался только разорванный край кожи и кровь, которая уже начинала темнеть.

— Благодаря тебе, — сказал Кристиан. — Ты дал мне оружие.

Он опустил руку.

— Я вырвал стрелу, — продолжил он ровно. — Ту, что ты в меня всадил.

— И воткнул её в горло тому, кто шёл со мной через лес.

Рено сглотнул. Его передёрнуло, но не от отвращения, а от осознания, насколько всё стало простым и прямым. Не подвиги. Не слова. Только действия.

Бисти внимательно посмотрел на рану. Потом на лежащие тела.

— Надо было стрелять в тебя ещё, — сказал он задумчиво. — Тогда бы ты был куда благодарнее.

Он произнёс это без злости. Как замечание о просчёте.

Арбалет у спины Рено не дрогнул.

Рено понял: сейчас всё держится не на силе, а на том, кто первый решит, что пора стрелять.

И он стоял ровно там, где сходились все расчёты.

Кристиан посмотрел на Рено прямо, без углов. В его голосе была просьба, не громкая, не умоляющая:

— Не делай ничего, Рено, — сказал он. — Пожалуйста. Отпусти гнев, не делай глупостей.

Бисти усмехнулся, и этот звук застрял у Рено в горле — он не мог понять, радость это или предвкушение. Пират говорил спокойно, без торопливости, каждое слово было как камень, который он бросал в пруд, наблюдая, как расходятся круги.

— Слушай учителя, мальчик — ехидно протянул Бисти, — не мешай взрослым играть в войну.

Сердце Рено билось так, что казалось, его слышит весь мир. Он стоял, чувствуя дерево арбалета у позвоночника, и внутренняя рука тянулась к ножу, но это было бессмысленно: один толчок, и он не только не сделает ничего, но навлечёт на себя и мать мгновенную беду.

Кристиан сделал шаг в сторону, попытка обойти линию между Бисти и Рено, шанс выстрелить прежде, чем арбалет сработает. Это был расчёт. Рено видел, как удача и риск попеременно мерцали в лице учителя. Но Бисти не дал пройти и шагу: одно резкое движение локтем, и Кристиан скользнул назад, как обрезанная верёвка.

— Ножки твои хрупки для марш-бросков, — ухмыльнулся Бисти.

Кристиан держал себя ровно, даже когда рука дрогнула от боли. Его слова были просты:

— Мы можем решить это по-мужски. Без ребёнка. Отпусти его.

Бисти говорил тихо, и его слова ложились ровными, холодными пластинами. Он рассудительно перечислял, как будто разбирал на части простую механическую вещь:

— Но я лишусь преимущества в виде живого щита, — произнёс он спокойно. — Ты понимаешь? Я беру то, что даёт мне шанс, а живой щит — это шанс. Отнимешь его, и всё изменится.

Рено видел, как в уголках рта Бисти играла та ирония, которой он прикрывал усталость.

Во взгляде Кристиана была усталость, но не покорность, даже скорее сопротивление, тихое и ровное.

— Это подло, — сказал он. — Держать ребёнка перед собой, как щит — это подло.

Бисти усмехнулся, коротко и без радости.

— Так я и есть подлец, — ответил он, — иначе в этом мире не выжить.

Кристиан отшатнулся, будто слова Бисти были не ножом, а чем-то тяжелее — ломом, которым били не по телу, а по душе.

— Мир лучше, чем ты думаешь, — проговорил он. — Он не только из тех правил, по которым ты живёшь.

Эти слова зажглись в воздухе искрой, и Бисти посмотрел на учителя с неожиданной яростью.

— Да что ты вообще знаешь?

Он отшвырнул Рено в сторону — не сильно, но так, чтобы мальчик чуть потерял равновесие и рухнул на колено. Арбалет в руках Бисти вздрогнул, и рука его была твёрда, как стальная скоба.

В глазах Рено мелькнула паника. Он хотел крикнуть, хотел броситься, хотел закрыть Кристиана своим телом, потому что каждый мускул в нём тянулся к действию.

И все же стрела полетела.

Болт застрял в груди Кристиана с жестким звуком, как когда молот вбивает кол в доску. Рено видел, как ткань рубашки на плече у учителя вздрогнула, как кровь, тёплая и густая, потекла по коже тёмной дорожкой, которая раздавалась по воздуху, как новый тонкий запах. Кристиан посмотрел на рану и на Бисти глазами, полными удивления. В них было удивление не от боли, а от того, что мир вдруг стал таким простым и явным: действие — следствие.

Он схватил ружьё, попытка была храбрая и бессмысленная одновременно: шаг, цель, выстрел. Рено следил за всем, будто через тонкое стекло, и видел, как рука Кристиана дернулась, но ружьё захрипело и дало осечку тяжёлым пустым щелчок.

Всё произошло в два кадра: сначала воздух, как будто он перестал быть воздухом, потом звук, который не состоялся. И Кристиан упал, как будто его кто-то отпустил — сначала на колени, потом на бок, и мир распался на мерцающие осколки.

Рено услышал резкий крик Марты. Сара вновь заплакала. Рено видел, как руки матери дрожат, как она пытается подняться, но одна нога осталась бессильной. Её глаза — те же золотые, что у него — были пусты, и в них было место, где надежды не осталось.

Мир сузился до двух вещей: странного, металлического привкуса во рту и ощущения, что перед ним распахнулась дверь туда, где больше нет возврата. Сердце Рено билось далеко в горле, как ручей, бегущий подо льдом. Он слышал это странное, низкое шуршание внутри себя, которое раньше хотел не слышать. Все движения вокруг были замедлены: падение Кристиана, мягкость его одежды, блеск крови на губе. Бисти стоял, спокойный, и его лицо было непоколебимо.

— Ты хотел, — сказал он тихо, и его голос был совсем рядом. — хотел рассказать мне каков мир. Вот он, твой мир.

Рукой, которая держала арбалет, он сделал короткое движение, и за его спиной раздался ещё один звук — шаги, приглушённые, как будто кто-то обрезал их. Рено не видел Роджера, но чувствовал приближение тяжелого запаха канистр. Но теперь в воздухе не только пахло керосином, в нём поселилась новая тяжесть, запах, который заявлял о себе без стеснения: кровь, металлическая, тёплая, она словно краской легла на мир.

Рено не мог оторвать взгляд от Кристиана. Он видел, как рот учителя двигался, пытался вымолвить что-то, и казалось, слово не могло подобрать себе путь. Где-то у Кристиана на губах пробегала улыбка — короткая, усталая, и в ней было столько прощения, что Рено чувствовал, будто внутри него что-то треснуло окончательно, и он стал меньше чем был.

Рено услышал, как кто-то роняет емкость, звук разбился о землю, и капли керосина расплескались, блёкло играя на сером камне. В этот момент мир вокруг него стал битым зеркалом — всё отражалось, но уже не складывалось в цельную картину.

Он чувствовал, что внутри него что-то свернулось и стало чужим: детство, мечты о героической судьбе, страх перед отцом — всё перевернулось в один простой страх, который не имел имени, но был громче любых слов.

Маленькая, простая мысль пробежала по нему: если он не сделает ничего сейчас, кто-то другой выберет за него. И это знание было хуже, чем сама боль.