Воспоминание VI

Григорий двинулся в глубь зала, где шелуха разговоров слипалась в густой фон, туда, где, по его предположению, должна была стоять рыжеволосая незнакомка. Он шагал между группами людей осторожно, почти крадучись, чтобы не нарушить того порядка, который люди выстраивали вокруг праздника, порядок улыбок, поклонов и мелких интриг.

Толпа была плотной, но не давящей. Шелковые платья скользили у ног, всплывал аромат ставших привычными блюд, и на периферии слуха играла музыка. Разум держал образ девушки в себе, и он, завидев тень багрового платья, ускорил шаг, словно следуя за знаком.

Она оказалась ближе, чем казалось вначале. Рыжие пряди отсвечивали в свете люстр, и её золотистые глаза мелькнули среди лиц. Она стояла у небольшого столика, позади двух мужчин в дорогих одеждах, и, казалось, слушала их разговор с внутренним отвращением. Один из мужчин, тот, кого он узнал мгновенно был граф Маре. Второй был зарубежного вида, разговорчивый, рубленый по манерам. Девушка слегка сжала пальцы на подоле, подбородок её дёрнулся хмурой тенью.

Григорий встал на удобном расстоянии, где можно было слушать, но не быть замеченным. Он хотел понять тон их слов, понять, на что она так реагирует. Голоса смешивались: смех, подкреплённый шепотом, неровные заявления, искусственные комплименты. Из всей этой массы звуков до него доходили отдельные фразы, вырванные и обрывочные, словно строки из газетных заголовков. Самой отчётливой была его собственная фамилия, произнесённая графом с самой небрежной и ледяной интонацией:

— …Бениар… — и дальше шум из эха пустых слов, но в этом шуме хватило хватило яда.

Её лицо менялось при каждом слове: сначала брезгливо-насмешливое, затем собранное, как если бы она пыталась удержать приличие, и, наконец, строгое и холодное. Глаза её суживались, а губы сжались так, что казалось, в них застряла сталь. Григорий почувствовал, как внутри что-то открылось: не злоба, не желание вмешаться, а странное, предчувствующее чувство ожидавшегося взрыва. Он не мог предугадать, в какую сторону разрядится напряжение, но ощущение было ясным и живым.

Когда Маре сделал паузу в своей речи и улыбнулся так, будто произносит шутку, она не выдержала. Это произошло мгновенно. Короткий шаг, и она вышла, не позволяя себе последней роскоши сомнений. Григорий отпрянул на шаг, заметив, как в зале замерли люди. Кто-то вздохнул, кто-то застонал, а музыканты будто бы забыли ноту. Её рука взметнулась, и кулак со свистом пронесся по воздуху. Удар пришёлся в лицо графу с такой силой, что он отшатнулся назад, едва удержавшись на ногах.

Крики посыпались мгновенно. Женщины ахнули, кто-то прикрыл рот платком. Музыка смолкла, и зал наполнился молчанием.

Маре застыл в недоумении на долю секунды. Он, человек, привыкший к обожанию и кружению придворных, не понимал, как и за что оказался в таком положении.

Но недоумение сменилось гневом быстрее, чем кто-либо успел перевести дыхание. Он шагнул вперёд, его пальцы разжались, губы исказились в угрозе.

Григорий не мог сказать сразу, какие чувства поднялись в нём: некоторое удовлетворение за ту дерзость и прямоту, и одновременно странное смятение оттого, что кто-то другой взял на себя акт, который он ожидал совершить сам. Его тело напряглось, мышцы сжались, дыхание стало короче. Григорий хотел двинуться вперёд, приблизиться, услышать слова, понять мотивацию, но почувствовал, как по правую руку от него послышались ровные и уверенные шаги.

Это был Карл Честер, а за ним растянулись контуры королевской гвардии и рыцарей Церкви. Карл уже сделал шаг, готовый положить руку на плечо графа, но Григорий не дал ему сделать это. Он опередил жестом, выставив вперёд ладонь.

Между ними мелькнул быстрый взгляд, короткая договорённость старых товарищей. Карл слегка наклонил голову, и в его глазах прочиталась мысль:

— Передаю это тебе.

Спустя миг Григорий Бениар стоял на шаг ближе к месту, где недавно разгорелось столкновение, изобилие шелков вокруг казалось лишним, оно шуршало и скользило мимо, не попадая в поле его зрения. Сейчас он считал расстояние между собой и тем, что могло случится. Пока граф уже схватил девушку за запястье и тянул её к себе.

Григорий видел, как её золотистые глаза, те самые, что на короткий миг заставили его сердце дрогнуть, стали жёсткими. В их глубине не было слёз, только решимость, которая родилась не из гордости, а из усталости стоять в тени больших людей. В тот момент, когда граф сделал второй шаг и между ними появилась угроза, что он может схватить её за волосы, в груди у Григория что-то оборвалось.

Он вышел вперёд, каждый шаг был выверен, как манёвр на параде, но в нём не было показной храбрости. Его рука поднялась прежде, чем он придумал слова. Ладонь, выставленная перед телом графа, остановила руку, направленную к рыжей голове девушки. Контакт был коротким, но его значение стало ясным.

— Вы действительно собираетесь ударить девушку за простую пощечину?

Фраза стала усмешкой, спокойной и холодной. Хотя в ней не было угрозы, граф Маре уставился на него с таким выражением, будто пытался показать, что перед ним мальчишка, не понимающий смысла приличий. Он отстранился, выпрямил плечи, и губы его обвисли в презрительной кривой улыбке.

— Разуй глаза, сынок, — выдавил он, — это никакая не пощечина. Она ссаданула меня кулаком.

Григорий не стал смягчать ответ. Его рука осталась на месте, чтобы не дать графу сорвать контроль. Глаза его остались ровны. Он позволил себе грубость, потому что уверен в мирной силе, которой владел.

— Держите себя в руках, папаша, — сказал он, и слова разнеслись по округе так, что люди начали поворачивать головы.

Было видно, как во взглядах дворян рождается любопытство. Кто-то улыбнулся, кто-то приподнял бровь, кто-то припрятал интерес. Наконец граф почувствовал, что все устремили на него взоры, и это выбило его из равновесия. Он отпустил запястье девушки, поправил одежду, словно восстанавливая маску, и удалился прочь.

Григорий повернулся, и в тот же миг силуэт рыжеволосой девушки начал угасать в толпе. Она уже делала шаги между людьми, не оглядываясь. Григорий хотел крикнуть, задержать её, спросить имя, понять, кто она и почему ударила графа Маре, но голос застрял в горле, и он лишь наблюдал, как золото её взгляда исчезает в шуршании платьев.

В тот же миг в проход вломились шаги. Сначала вошёл Ричард, и за ним Филипп. Ричард подходил быстро, будто каждый лишний шаг вверял ему бремя, а Филипп, выпавший из предшествующей тишины, казался взрывом смеха и оперенного ветра. Их присутствие раскрошило промежуток молчания, и люди вокруг инстинктивно расправились.

Ричард взглянул на Григория с оттенком настороженной тревоги, которая не могла быть скрыта ни одним плащом гвардейца. Он спросил ровным, но напряжённым тоном:

— Что здесь произошло?

Григорий сделал маленький жест рукой, поводящий за собой порядок. Голос у него был ровным, без паники, с привычной экономией чувств:

— Ничего особенного. Прошу, прикажите продолжать праздник.

Ричард чуть приподнял бровь, в его глазах мелькнул вопрос, не слишком ли Гриша легко отпускает то, что случилось. Он хотел начать объяснение, но его низкий голос прервал Филипп, который уже расправлялся в центре внимания и казался намеренно громким, чтобы заглушить малейшие щели сомнения.

— Папа, Гриша ведь сказал, что всё в порядке! Так что давайте продолжим праздник! — выкрикнул Филипп, и в его голосе звучало веселье, манящее скорее к забвению, чем к разуму.

Он отвернулся к гостям и, не дожидаясь аплодисментов, взял на себя роль дирижёра вечера:

— Музыканты! Продолжайте!

Ноты, которые только что замерли, как будто боясь быть следствием скандала, снова рванулись и закружили зал. Руки Филиппа широко рассеяли по воздуху приглашение танцевать. Он засмеялся, словно небрежно вытаскивая людей из ямы неловкости. В его движениях было что-то детское и упрямое: будто пустить праздник на свободу было делом чести, а не требованием такта. Люди, уставшие от напряжения, отвечали, кто-то начал бесцельно улыбаться, кто-то машинально встал в пару, и на лице Ричарда взыграла редкая улыбка, не столько счастья, сколько облегчения.

Но Ричард не мог навсегда отогнать взгляд от центра, где ещё недавно сверкнул конфликт. Он повернул голову к Карлу и тихо, но с требованием в голосе, подал знак:

— Карл, ко мне.

Карл подошёл неохотно. Его шаг был твёрд и слегка устал, как у человека, которому часто приходилось брать на себя ответственность за чужую распущенность. Он объяснил коротко, сдержанно, не то чтобы скрывая подробности, но и без желания делать из случая публичную драму:

— Граф Маре подошёл к женщине, разговаривал с ней в том тоне, что люди из провинции называют надменностью. Она ударила его. Он ответил хваткой за запястье. Сейчас всё улажено, она ушла, а граф удалился огорчённый. Никто не пострадал серьёзно.

Григорий слушал, и слова Карла ложились на него прикрытием. В голосе друга слышалась нейтральность, но в его глазах мелькнула догадка, Карл видел дальше простого описания: затаённую усталость девушки, мерзость в манере Маре и тот стержень, что вынудил её не сдерживаться.

Ричард кивнул, его рука сжалась в кулак на мгновение, но в этом не было ярости, скорее, оно было знаком возврата к долгу. Он бросил Григорию взгляд, где читалась недовольная просьба объясниться, и в том взгляде укладывалась целая история их связи — доверие, упрёк и та слабая обида, что тот, кого воспитывали рядом, кажется теперь дистанцируется.

Но вместо долгого упрёка Ричард шагнул в сторону, и в его движении была решимость. Он не стал задерживаться на словах, которые мог бы бросить сейчас. Его решительно потянуло к двери, и, прежде чем можно было ожидать от него логической ссоры, он произнёс тихо, почти для себя:

— Я пойду за графом Маре. Это недоразумение нужно разъяснить.

Ричард удалился в сторону дверей, и его фигура вскоре стала прозрачной, пока вовсе не растворилась. Его шаги унесли с собой ту ношу, которую наложила на всех данная ситуация, и зал снова наполнился движением.

Филипп, не мог долго оставаться в стороне от скуки, и сразу приблизился к Григорию. В его походке читалась импульсивность, он шел словно человек, который привык решать скуку праздником.

— Ну и как ты тут веселишься, Гриша? — воскликнул он, голос его был громок, без обиняков.

Григорий усмехнулся коротко, нервно, потому что смех казался ему сейчас скорее щитом, чем ответом. Он стоял с выпрямленным корпусом, ладони зажаты в складках чужой одежды. Глаза его, золотые и внимательные, смотрели на Филиппа иначе, чем когда-либо, в них отражалась усталость, упрятанная под военной выдержкой.

Мимо прошёл Карл, он направлялся за Ричардом, но Филипп подхватил его за локоть. Карл замер, не ожидая братской хватки, и в его лице возникло лёгкое недоумение.

— Что такое? — спросил он.

Филипп молчал мгновение, будто выбирая, стоит ли раскрывать намерение, а затем, не удержавшись, прокричал имя другого брата через зал.

— Джон! — и голос его звучал так, будто он собирал всех к началу игры.

Джон держал жену за руку, будто проверяя, не опустится ли её ладонь от волнения. Она улыбнулась, подбадривая его, и тот кивнул. Григорий стоял в стороне и наблюдал, как фигура Джонатана медленно освобождалась теплых рук жены и устремилась к ним.

Через несколько шагов Джон прибыл к месту, где уже стояли Филипп, Карл и Гриша. Филипп встретил его с распахнутой любезностью и громким голосом объявил:

— Вот и настал момент, когда все мы собрались!

Джон ответил нехотя, с той суховатой улыбкой человека, который привык скрывать эмоции за формой речи:

— Да, трогательно, что все братья собрались вместе.

Братья. Григорий услышал это и почувствовал, как легко это легло ему на грудь. Для остальных это было простым фактом: общий отец, общие корни. Для него же это было напоминание о другой природе его места в этом круге. Он пришёл в семью не по крови, а как пленник впитывающий чужие привычки. Он вырос среди них, стал их другом, их товарищем в играх и марше, но фамилия его оставалась другой. И хотя слова Джонатана прозвучали одновременно тёпло и горько, от них на лице Григория появилась тихая, но искренняя улыбка.

Филипп тут же предложил продолжить веселье и с почти детским упорством заявил:

— Сегодня мы должны хорошенько выпить и отпраздновать наше воссоединение!

Карл отмахнулся, ровно и коротко:

— Я на службе. Не могу пить при исполнении.

Филипп, не принимая отказа всерьёз, с хохотом схватил брата за шею, будто решение дилеммы долга и праздности было у него в распоряжении:

— Да брось ты, Карл! Плевать мне на службы. Сегодня мы все свободны!

Джон наблюдал за сценой с тем же тихим скепсисом, который он носил в себе после учёбы, но не смог удержаться от улыбки и, обернувшись к Григорию, произнёс спокойней:

— Рад всех видеть. Шесть лет за границей учат ценить тепло семьи.

С этими словами Джон ухватил Карла за локоть, затем Григория за спину и подтолкнул их к Филиппу. Движение было внезапным и игривым, словно кто-то вбросил новый такт в старую мелодию. Филипп подхватил их, и четверо мужчин оказались вплетёнными в плотный круг.

Смех, сначала робкий, затем раскатистый, наполнил место. Их головы опустились внутрь круга, и на мгновение они выглядели как спортивная команда перед стартом, шумная, уверенная, готовая к общему действию. Джон первым поднял лозунг, короткий и простой:

— Один за всех!

Ответ последовал моментально:

— Все за одного!

В зале, между столами и тихими разговорами, настроение их группы передалось и другим: люди стали улыбаться шире, кто-то налил ещё вина, кто-то хлопнул в ладоши. Григорий ощутил, как от жары объятий и дружеского шума у него внутри разрослось воодушевление. А усталость от боёв и интриг на миг отступила под напором человеческой близости.

Он думал о том, что эти люди — его семья. Они дают ему не только дом, но и арену, на которой он сам может решать, кем быть. Близость была не освобождением от обязанностей, но она добавляла сил, дававших возможность выборов. И в этом маленьком ритуале из объятий, возгласов и смеха пряталось обещание быть рядом, даже если завтра придётся идти в бой.