Воспоминание I

Проснувшись, Григорий оказался в жалкой обшарпанной карете, где дерево скрипело под каждым поворотом колёс. Снаружи были ворота Капитолия и камень, пахнущий дождём и старостью.

Люди с поста распахнули створки, и один из солдат заглянул в окно повозки. В этот момент в его лице вдруг возник страх, словно он узнал что-то, что он не должен был увидеть.

— Пропустить! — команда прозвучала резко, и карета рванула вперёд.

Проезд сквозь бедные кварталы был медленен. Окна домов смотрели на карету безрадостными глазами. Проходящие люди останавливались и следили, как та едет мимо, вытягивая лица, на которых читались усталость и привычка к нужде. В воздухе витал запах копоти, смешанный с чем-то горьким, что не поддаётся описанию.

Колёса оставляли за собой полосы грязи, пока карета прыгала через рытвины и канавы, и каждый удар отдавался в животе Григория, напоминая о вчерашнем вечере, когда он не смог удержаться от глотка спиртного. Внутри, напротив, было тесно и ясно: молодой капитан, которому едва было двадцать два, и рядом Вэйн — лейтенант, товарищ, привыкшим к суровому строю.

Григорий чувствовал, как внутри всё крутится, желудок крутился против воли, и он стиснул зубы, стараясь скрыть недуг.

— Скоро приедем, — произнёс Вэйн.

Григорий брюзгливо выругался, будто раздражение могло смести то, что дрожало в теле:

— К чёрту всё это.

Вэйн не стал вступать в спор. Он знал, что у его командира свои порывы, и отвечал укором, но мягким:

— Тебе не стоило так много пить, Гриша.

Григорий уставился в ту часть окна, где город мелькал полосами. Сердце его билось часто, и он сдавленно произнёс: — Черт возьми, меня вывернет прямо здесь.

Вэйн молча посмотрел на него, затем выглянул в окно. За пёстрой чередой домов появилась линия башен, а затем силуэт самого замка, с его зубчатыми крепостными стенами, выступающими над крышами домов.

— Мы уже подъезжаем, — сказал Вэйн коротко.

Эти слова как будто приземлили Григория. Он сделал усилие и откинул голову назад, собирая лицо. В памяти всплыли семь лет службы: первые утренние построения, квадратные лица солдат, точное движение клинка, запах стали на рассвете.

Григорий выглянул из приоткрытого окна кареты и увидел, как у моста выстраиваются ряды повозок. Длинная вереница экипажей, штандартов и конских голов, затянутых в узлы поводьев. Казалось, город держит вокруг себя плотный рубеж, и чем дальше в него въезжаешь, тем уже становится пространство для дыхания. В груди у него билось похмелье, оно тянуло за ребра, делало каждый вдох тяжёлым и шероховатым, пока мысли плясали словно стеклянные бусины в ладони. Он послал Вэйну короткую, колкую реплику, потому что язык, разгорячённый ночью, искал маленькой жестокой правды:

— Эти тяги просто проклятье. Могли бы двигаться хоть чуть быстрее.

Вэйн отозвался спокойным упрёком, привычным в их общении:

— Помирать не придётся, Гриша. Я разберусь.

Григорий подавил рвотный позыв, прикрыл глаза и задремал. Но дрожь в животе не отступала, и он ловил себя на том, что каждый шорох колёс, каждый удар по брусчатке отзывается в нём долго и низко. Голова всё ещё пульсировала, свет резал в висках, и каждое дыхание казалось ему мелким подвигом.

Приоткрыв глаза он вновь посмотрел на Вейна, уже сидевшего рядом.

— Что ты сделал? — спросил Григорий, не пряча раздражения, которое было одновременно от похмелья и от того, что он вынужден доверять кому-то ещё.

— Сказал, что едет герой Саусгейта, — ответил Вэйн спокойно. — Им не хочется задерживать героев.

Фраза прозвучала как приветливое оскорбление. Саусгейт — место, где молодые люди проверяли свою выдержку. Для кого-то это был пируэт славы, для Григория кровавый урок, который оставил в нём не гордость, а ощущение, что он выжил слишком дешёво. Вспышки того утра, лица поверженных и крики, стояли у него перед глазами отнюдь не в образах победы.

Он отверг лесть Вейна сухим смехом:

— Герой… скажи это тому, кто притащит мне ещё кружку пенного.

На этих словах карета пересекла мост. Под ним река текла медленно, словно уставшая от своих берегов. Вода отражала небо и красные стены, которые стремились вверх, зубчатыми рядами. По обеим сторонам стояли повозки знати, и люди в богатых шинелях склонили головы, пропуская их.

Красные кирпичи крепостных стен ворвались в поле зрения с неожиданной чёткостью. Их цвет был не простым, он не напоминал ни камень, ни глину, а скорее плоть, обнаженную острым скребком. Деревья вдоль стен легко качали ветвями, притворяясь спокойными, пока их листья шуршали, будто обсуждая его возвращение на своём языке.

Карета замедлилась у пропускного пункта. Солдат у ворот посмотрел на них внимательно, затем чуть отступил, когда Григорий показал лицо.

Заехав внутрь, он не стал дожидаться формальностей и, едва едва сжав губы, бросил Вейну:

— Проезжай в сад.

Вэйн не стал возражать. Он наклонился к маленькому окошку кареты, через которое обычно передавали бумажки, и сдвинул край выступа, чтобы сказать кучеру, что дальнейший путь изменён. Кучер, коротко кивнув и подтянул поводья. Карета свернула по внутренней дорожке, где не было толпы, где были только сторожа и рабочие, занятые хозяйственными делами.

Григорий наблюдал за тем, как открывается другое лицо дворца — не праздничное, не показное, а практичное и усталое. Красные стены казались не только высокими, но и тяжёлыми, будто в них вкраплены слои лет и решений, что не всегда были благородными. Строения, амбары, караульни и хозяйственные крылья повторяли тот же тон, как если бы весь двор был выкован из одного и того же материала.

По двору сновали люди, вельможи и их слуги стояли подальше, их лица были оборонительной маской благопристойности, а у рабочих в глазах читалась усталость от долгих дней. Солдаты, выстроенные у ворот, держали плечи расправленными, но их взгляды, однажды скользнувши по Григорию, возвращались к делам, к кузнице, к мешкам с зерном, к приходу новых поставок. Всё это Григорий впитывал поверх похмелья, картинка передавалась ему не на словах, а через мелкие раздражающие детали, стук молотка, шум телеги, запах влажной земли и старой краски.

Карета объехала крыло и, наконец, ворота в сад открылись. Было ощущение, что пространство вдруг разрыхляется: вместо кирпича трава, вместо знаков власти цветы и кусты, подрезанные, но не чрезмерно. Деревья стояли рядами, их тёмные кроны собирали на себя дождь и свет, создавая зону, где затухал звук. Между дорожками цветники с низкорослыми растениями чередовались с грядками ягодных кустов, и иногда виднелись тёмные точки ягод.

Григорий не стал ждать удобного угла. Дверь распахнулась, он соскочил со ступеньки и сразу рванул по каменной дорожке к пруду. Вэйн выскочил следом, без суеты, но с настороженностью, которая была для него привычной. Глаз по сторонам, плечи на предохранении. Он оглядывался по углам, наклонял голову, заглядывал за кусты. Каждый его жест говорил, что тот, кто идёт за ними, будет замечен прежде, чем подойдёт близко.

Пруд лежал в углу сада, укрытый куполом ветвей и казался тусклой чашей: вода была тёмной, почти без движения, только редкие круги разрывали гладь, когда к берегу подходили какие-то птицы или опадали листья. Григорий остановился у старого дерева, чья кора была шероховатой и влажной, и упёрся ладонью в её ствол. Земля под ногами была мягкой, и это давало ему ощущение, что он ещё не полностью вошёл в каменные правила двора.

Он едва успел склониться, как желудок дал о себе знать с тем давлением, которое не оставляет выбора. Сначала вышло мало, простой предвестник того, что будет дальше. Затем, с горьким усилием, последовали новые волны. Рвота шла в несколько судорожных попыток, каждая выдавливала из себя прошлую ночь. Уксусный аромат, густая вязкость, остатки пищи и крепкого напитка. Он пытался тянуть в себе звук, чтобы не привлекать посторонних, но стук кислоты по гортани и слабое чавканье предавало попытки скрыть происходящее.

Каждый приступ давил на грудь. Казалось, что грудная клетка сжимается и выпускает не воздух, а тяжёлую массу, от которой легче не становится. В глазах Григория потемнело, края зрения растеклись, и он почувствовал, как мир уходит в узкий цилиндр. Под рукой дерево было холодным и пахло дождём и чем-то древесным, что не давало ему упасть. Он цепко вцепился в кору, ощутив через ладонь шершавую реальность, которая не давала ему раствориться.

Внутри Григория всё было смешано: стыд от беспомощности, раздражение от себя за слабость, страх, что кто-то увидит его в таком виде. В тот же момент поднялась неясная мысль — будто бы весь двор, весь замок, все кирпичи этого города знают, что он уязвим, и только ждут, когда проявится то, что скрывают глаза. Он боялся не только обличения, он боялся увидеть в отражении воды то лицо, которое не сумел бы оправдать.

Рвота подвела. Кислая жидкость выходила теперь уже с трудом, и Григорий ощущал, как опускаются колени. Он прижал голову к стволу, стараясь слушать шаги Вейна, дыхание, удаляющиеся звуки сада — всё это помогало не стать частью того тёмного круга, который звенел в висках. Ему казалось, что если сейчас отпустить дерево, он упадёт не просто на землю, а в собственный позор, прямо в лужу своего бессилия.

В этот момент он почувствовал прикосновение к плечу — лёгкое, настырное, почти привычное. Григорий дернул плечом и, не раздумывая, стряхнул руку, думая, что это Вэйн. Следом последовал второй толчок, чуть грубее, и голос в голове уже поднимался, готовый выругаться. Он сжал зубы и с выдавленным раздражением в ответ повернулся, чтобы отчитать лейтенанта.

Вместо Вейна перед ним оказался молодой мужчина, который улыбался так свободно, будто их разделяли не годы службы и дворцового порядка, а только те беззаботные вечера детства. Лицо его было открытым, румяным, глаза ясными и тёплыми. Кисти рук он широко распахнул в жесте, который не требовал слов. Григорий на мгновение замер, против привычной серьёзности двора это приветствие казалось почти дерзким, но в нём не было ни показной смелости, ни надменной прохлады.

— Гриша! — сказал молодой человек, и голос его был тихим, но уверенным. — Я так рад тебя видеть.

В одно движение Григорий отбросил последние остатки раздражения. Он пытался найти причину, почему этот голос пробивается через то состояние, в которое он попал за последние часы, и нашёл только знакомую теплоту. Руки принца легли на его плечи, объятие было быстрым и искренним. Оно не пыталось скрыть неприятного запаха, не шло в сторону осторожности, оно просто замыкало расстояние, которое за годы службы успело разрастись в километры. Григорий почувствовал, как рука, небрежно погладившая его спину, передаёт что-то прежде невиданное — разрешение на слабость, которую он до сих пор прятал под ровным лицом капитана.

Филипп, так звали принца, выглядел проще, чем того следовало ожидать от человека его положения. Тёмная шинель была аккуратно, но не тяжело расшита, волосы чуть растрёпаны. Платок в руке, который он теперь протянул Григорию, был белым и пахнул слабым ароматом лаванды. Григорий принял платок машинально, и ткань показалась ему неожиданно прохладной, когда он провёл им по углам рта и подбородку, прикосновение убрало не только следы рвоты, но и часть внутреннего шума, ту тяжесть, что сжимала виски.

— Как же давно мы не встречались, правда? — Филипп вытер ладонь о шинель и оглядел Григория с лёгкой насмешкой, будто удивлялся не тому, что годы прошли, а тому, что они оставили на нём столько следов.

— Семь лет, — проговорил Григорий ровно. Семь лет в южном полку — это была не только служба, это была другая жизнь, стеснённая маршами и приказами, и теперь она казалась чужой.

Филипп неожиданно усмехнулся.

— Столько всего случилось, Гриша, — сказал он тихо и быстро, будто боялся, что время рассеет сказанное. — Я расскажу всё, но сначала покажу кое-что, — он расправил плечи и, почти игриво приобняв Григория, повёл к дверям замка.

Они шли вдоль стены, и красные каменные ряды замыкали пространство. При входе в зал Григорий услышал шум: шаги, перешёптывания, стук подносов. Дворцовый коридор открылся во весь рост в торжественный зал — помещение неслыханных размеров, где плиткой был выложен узор, который едва удавалось охватить взглядом. Высокие окна поднимались до самой своды, и дымчатый свет пробивался сквозь витражи, разбивая пол в блеклые полосы. Подвесные люстры ещё не горели, но их массивные кронштейны и многочисленные свечи отбрасывали витиеватые тени на стены, где висели штандарты и гербы. По периметру, на возвышениях, стояли столики и подиумы — всё это ожидало гостей, которых пока не было.

Внутри зала суетился персонал, и казалось, что каждый занят своим ремеслом: один подгонял ткань, другой обсуждал с камердинером расположение подносов. Григорий вглядывался в лица, они были напряжёнными, знакомыми в своей ровности: опыт работников двора говорил о том, что праздник идёт по отлаженной схеме. Всё заранее выверено и рассчитано по минутам. Он понимал и без слов, праздник по случаю победы. Та победа, о которой шли молвы, о чем писали газеты и говорили друг другу в тавернах.

Филипп шёл с лёгкой гордостью, его шаги казались вписанными в правила зала, он оглядывался и указывал на детали, которые казались Григорию знакомыми и одновременно чуждыми: сюда ставят стол для музыкантов, здесь для гостей, там цветы, что придут из оранжереи. Григорий слушал, но его ухо ловило не столько слова, сколько ритм: шаги, шёпот, скользящие звуки ткани.

— Ты знал, что я женился? — внезапно спросил Филипп.

— Читал в газетах, — ответил Григорий.

Газеты — вещь официальная и сухая, они не передавали нюансов, тех тонких движений сердца, что случаются в домах людей. Ему показалось, что Филипп слегка мотнул головой, не от обиды, а от удивления: не ожидал, что Григорий следит за хрониками двора.

Они прошли дальше, и шум усилился. Приготовление фуршета за стеной, беготня слуг и тяжесть подносов. Здесь, в тёплом жилище зала, запахи были иные: не сырость сада, а воск, свежесть вымытых полов и пряный аромат маринадов, до которого пока не доставали гости. Всё готовилось к тому, чтобы вскоре наплыв посетителей заполнил пространство смехом и разговорами. Это движение к празднику рождавало у Григория смешанные чувства: волнение и усталость, надежду и прежнее чувство чуждости, как будто он присутствовал на своих собственных похоронах и одновременно на возрождении.

Филипп внезапно остановился у небольшой группы людей, среди которой вертелся маленький рыжий мальчик. Он вырывался из рук служанок, визжал и удирал с детской ловкостью. Когда Филипп бросился к нему, мальчишка закричал от страха и радости, но охотно позволил догнать себя. Филипп поймал его и, не церемонясь, начал щекотать под мышкой, мальчишка разразился визгливым смехом, и зал на секунду показался Григорию очень живым, тёплым.

Филипп присел на корточки и, придерживая мальчика, попросил его произнести фразу для Гриши:

— Представься, — сказал он мягко. — Как тебя зовут?

Мальчик, ещё дрожа от смеха, толком не умел выговаривать все звуки, но произнёс отчётливо:

— Филипп. И мне четыре.

Григорий посмотрел на мальчика — маленькое лицо с веснушками, рыжие пряди, зеленые глаза, которые светились, будто в них ещё не поселились дворцовые правила. В нём он увидел черты Филиппа, но в то же время и матери мальчика: тон волос и линия подбородка были иными.

Филипп доверительно приложил мальчика к Григорию и, как бы испытывая, передал его в руки друга.

Григорий ощутил вес детского тела: не тяжёлый, но плотный, живой. Руки его сомкнулись вокруг мальчика машинально, будто пальцы уже знали, что делать — поддержать, не прижимать, не испугать. Он почувствовал теплоту кожи и тонкое дыхание, слышимое в груди. Эта близость действовала на него неожиданно: вдруг исчезли некоторые остроты внутренней тревоги, и на их место пришло что-то простое и уязвимое, которое он давно не допускал — чувство, что можно быть нужным и не только по долгу службы.

— Пора и тебе жениться, Гриша, — сказал Филипп без церемоний. — Это пристойно, это порядок. Я сам помогу подобрать партию. Ты ведь не против, если я этим займусь?