Воспоминание III

Свет от люстр падал тяжёлыми пятнами, и в этих пятнах кружились шелка и золото. Слуги спешили, подносы звенели, в воздухе витал запах дежурной кухни. Всё было предельно организовано: ставили приборы, подгоняли ткань, добирали мелкие элементы украшений, в этом шустром танце не было ни капли импровизации.

Когда с верхней лестницы спустились Джонатан и Фрил, зал будто вздохнул. Люди повернулись, обсуждения оборвались, взгляды сдвинулись, и на секунду пространство наполнилось ожиданием. Джон шёл уверенно, его широкие плечи казались щитом, Фрил шла под руку с ним, и в её лице Григорий заметил ту лёгкую неловкость, о которой она говорила ранее. Она потёрла ладонью плечо мужа и тихо сказала:

— Я всё ещё не привыкла к этому.

Джон ответил просто:

— Это часть нашей жизни здесь. Скоро привыкнешь.

Григорий шёл за ними, чуть в стороне, стараясь спрятаться за массивной спиной друга, как будто там можно было укрыться от внимания и от внутреннего напряжения, которое разгонялось по его телу. Он заметил, как гости переговариваются, как опускаются взгляды и тут же поднимаются, будто исполняя какой-то неявный этикет. Здесь каждый жест имел значение, каждая улыбка причину, и это едва не свело его с ума своей преднамеренностью.

У лестницы их растолкала группа дворян, на пути появилось много голосов и лиц. Джон дал Григорию короткий знак и сказал:

— Найди отца. Встретимся позже.

Григорий кивнул, чувствуя, как в груди у него собирается то самое чувство, которое приглушает дрожь и заставляет идти дальше.

Он пробился к стойке с игристым вином без намерения по инерции, и бокал в руках оказался утешением. Пузырьки щекотали язык и оставляли за собой лёгкую кислинку. Тепло напитка разлилось по телу, смягчая острые края похмелья. Теперь он стоял у стойки и наблюдал.

Дворяне, купцы и иностранные послы сгущались группами, их разговоры были о прибыли, о привилегиях, о новых контрактах. Купцы с упорством выстраивали свои просьбы, словно бросали крючки в мутную воду, где-то удавалось вытащить крупную рыбу, где-то уходили с пустыми руками. Один из лордов рекламировал сына, обходительностью и наигранной доброжелательностью рассказывая о его образовании и выгодных связях. Другой перебивал, сообщая байку, в которой проглядывала старая кровь и ещё более старое имущество. Всё это, думал Григорий, было построено на тонкой взаимной выгоде: социальные ставки и сделки, замаскированные под беседы.

Он слышал и о себе, к нему относились по-разному. Кто-то с благосклонностью и неприкрытым уважением называл его герой войны. Кто-то с выгодой в глазах, прикидывая, как можно использовать его имя, чтобы достигнуть своих целей. Были и те, кто скрывал открытую неприязнь, в их шёпотах чувствовалась зависть и старые слухи.

Ему не хотелось присоединяться ни к одной компании, пока вино отстраняло мысли и одновременно распускало их.

С бара он смотрел на сцену сдержанно и мысленно перечислял типы людей. Тут были купцы, напирающие на финансистов. Лорды, выставляющие своих наследников. Послы, чьи глаза все время искали выгодные лица. Он видел, как один купец с упёртостью доказывал огромному господину важность снижения платежей на перевозку зерна, тот кивал и обещал изучить вопрос, но в его движениях читалась привычка отложить обещание в карман, где оно теряло своё значение.

Наблюдение вовсе не приносило удовольствия. В нём росло раздражение: мир, в который он вернулся, был устроен на том, чтобы связать людей и отдавать их в распоряжение интересам. Он думал о том, каким лордом станет сам, если позволит себе ту роль. Страх был не о власти в прямом смысле, а о том, чтобы не утратить чувствительность и справедливость, став марионеткой чужих интересов. Он боялся оказаться слишком мягким, чтобы защитить слабых, и в то же время слишком суровым, чтобы не забыть человечность.

Мысль об умении быть справедливым крутилась в нём, казалась вопросом практики: как не продавать честь за удобство, как не терять размеры человеческой жизни, когда вокруг испытываются правила политической игры?

Перед тем как бокал опустел, он сделал ещё пару глотков, и вино согрело не только живот, оно немного отпустило напряжение, далёкие края которого он ещё чувствовал в жилах. А пока зал шумел, где-то готовилась войти в ход музыка, и в воздухе рос призыв к веселью. Григорий чувствовал себя странно отстранённо, причастным и в то же время на грани.

Он поставил пустой бокал на полку и отвёл взгляд к окну, где мерцание света заката играло на листьях деревьев внутреннего сада. В этом движении было ощущение другой жизни, где решения принимаются не в тоне выгод и уступок, а в порядке будней. Возможно, думал он, будущий лорд не обязан быть ни жестоким, ни слепым. Возможно, можно найти середину, ту, где долг и человечность пересекаются. Но как найти эту середину, если вокруг люди привыкли мерить всё по выгоде?

В этот момент мужчина в латах встал у стойки возле Григория. Ростом он превосходил и Джонатана, и Филиппа, доспехи медного цвета отбрасывали тёплый отблеск, а белый плащ с пентагоном на спине тихо шевельнулся при движении.

Григорий узнал его мгновенно. Карл. Приятель детства, тот же прямой взгляд, та же привычка ходить туда, где нужен порядок. Тяжесть доспехов и знакомая осанка говорили за него.

— Вроде бы на службе пить запрещено, — прозвучало у Григория полушутливо.

— Я не стану пить, — ответил Карл, — ты уже выпил за нас двоих.

Они дали кулаки в приветствии, лёгким стуком костяшек. Карл, стоя напротив, казался спокойным: броня не скрипела, голос не дрожал.

— Как Вейн? — спросил он, глядя прямо в глаза Григорию. — Плечо зажило?

Григорий отставил бокал. Вино оставило в душе лёгкую дрожь, теперь его заменял другой вкус — жестокий, привычный.

— Вейн здоров как бык, — ответил он сухо.

Карл повернулся к бармену и, без лишней задоринки, попросил стакан воды с лимоном. Когда стакан доставили, он благодарно кивнул, и Григорий услышал один короткий звук, будто кто-то снял крышку с чем-то тяжелым.

— И каково это, вернуться домой национальным героем? — спросил Карл, снова глядя прямо, но так, что в вопросе не было ни издёвки, ни лести, только любопытство.

Григорий хотел отказаться от этого ярлыка. Он чувствовал на себе взгляд толпы, которые обсуждали и подбирали фразы для газет. Ярлык «героя» тяжело ложился на плечи, где ещё не зажили шрамы. Он начал говорить, но голос сбивался, и в конце концов выдавил простую правду:

— Не я один стал героем. И не я один бился. Почему не спросишь себя?

Карл слегка покачал головой, улыбнувшись едва заметно.

— Люди зовут героем Саусгейта тебя, — произнёс он. — Тем, кто срубил голову вражескому генералу. Не думаю, что в памяти народа останется места и для других.

Григорий хотел было возразить, сказать о товарищах, о марше, но слова ускользали. Согласиться было проще, молчание выглядело чуть честнее его возможной речи.

Карл сделал глоток воды, и лицо его на мгновение стало другим. Затем он спросил:

— Ты виделся с отцом?

— С Ричардом? Я как раз собирался к нему, — ответил Григорий. — Знаешь ли ты, — продолжил он, стараясь держать тон неинтересующимся, хотя внутри всё напрягалось, — что твой отец и Филипп плетут вокруг меня какие-то планы? Что они думают женить меня на ком-то?

Карл на мгновение удивлённо помолчал. Его черты, обычно спокойные и прямые, напряглись в редкой растерянности. Он осмотрел зал, как будто ища подтверждение среди свеч и шелков, затем вернулся взглядом к Григорию.

— Я и не догадывался о таких замыслах, — сказал он прямо, и в его голосе не было ни осуждения, ни содействия, лишь искреннее удивление. — Если подумать, всё вполне логично. Ты вернулся с почётом и стал активом, на котором можно сыграть. Для отца нужен прочный тыл, когда придёт время занять место деда. Он уже связался с двумя из четырёх наиболее влиятельных домов. Дочь выдана за герцога Тарбека, а Филипп связан браком с домом герцога Габо. Ты сын герцога Бениара. Остаётся четвертый дом, и четвертый дом ищет упрочения союзом. Понимаешь?

Он ответил коротко, чтобы не дать словам рассыпаться:

— Семья Роше.

Карл, почти невозмутимо, посмотрел на него и спросил:

— Видел единственную дочь герцога Роше?

Вопрос завис. В зале музыка нарастала волнами, тонкие ноты скользили по глазу, недоходя до ушей. Григорий взял ещё один бокал игристого. Хруст и шум стекла, короткий свет, и затем залп, напиток ушёл внутрь, будто выпрямляя рёбра.

— Да, видел.

С этим пришла картина, которая будто бы долго хранилась в чулане памяти и теперь выкатилось наружу. Дочка герцога Роше — не мягкая красавица светского романа, а плотная, высокая женщина, чьи плечи занимали пространство так же, как заняла бы рота. Она казалась в несколько раз больше самого Гриши: широкая, внушительная, ростом выше вдвое. Её фигура занимала в мире Григория слишком много места, чтобы тот мог спокойно принять её в образ будущей супруги.

Его ладонь сжалась так, что стекло тихо зазвенело. Он опрокинул оставшийся глоток, положил пустой бокал на полку и, не ожидая ответа, постучал Карла по плечу.

— Куда ты? — спросил Карл.

Григорий не стал отвечать. Он сделал шаг в сторону, скользнул между группами гостей, и ушёл, оставив за спиной недосказанность.

Толпа пульсировала, она имела собственный ритм, который отталкивал и притягивал в разные стороны. Он шёл намеренно, и цель была одна — найти Ричарда.

По пути он столкнулся взглядом с рыжей девушкой в бордовом платье. Она прошла, и их глаза встретились на долю дыхания. Золотистый отблеск радужки у неё был точь-в-точь такой, как у него самого: то же самое хищное сверкание, как у зверя, привыкшего искать добычу. Сердце у Григория пропустило удар, ощущение странное и внезапное, как если бы кто-то приоткрыл шкатулку с давно забытыми вещами. Девушка, не замедлив шаг, растворилась в толпе, и он остался с тем лёгким отзвуком в груди, который нельзя было назвать ни страхом, ни радостью. Это было просто заметное изменение ландшафта внутри.

Он вышел из ступора и продолжил путь. В этот раз он заметил Ричарда прежде, чем тот успел заметить его. Наследный принц стоял рядом с мужчиной аристократической наружности. Светлые, с проседью, волосы и борода, а глаза были того же золотистого тона, что и у Григория — знак нации Карста. Это был граф Маре, один из главных игроков региона, человек, с которым его род соперничал в торговых и военных делах.

Ричард говорил ровно, медленно, будто распоряжался живым чертежом: о границах, о рынках, о том, как важно иметь надёжные союзы рядом с морем. Его голос был привычен и тёмен, он складывал фразы так, что они ложились в голову словно кирпичи, ровно и надёжно. Граф Маре слушал, кивая, и в его позе было больше расчёта, чем дружбы, Григорий видел это без усилия, годы научили различать подлинное чувство от той игры, в которой люди улыбались, чтобы получить то, что им нужно.

Маре увидел первым. Он поднял руку в приветствии, и в его движении было сочувствие и проницательность одновременно:

— Григорий.

Ричард обернулся, и его лицо расцвело: в нём было столько же тёплого одобрения, сколько и привычной политической аналитики. Он распахнул руки и, когда Григорий приблизился, обнял его почти по-отечески.

— Ты как раз вовремя, — сказал Ричард, и слова его несли обещание и угрозу в одном дыхании.

Григорий принял объятие, которое пахло старой кожей и корицей, оно было одновременно тёплым и оцепеняющим. Чуть отступив, Ричард представил графа с лёгкой улыбкой:

— Это граф Маре, ты ведь знаешь его? Мы как раз обсуждали с ним тебя.

Григорий склонил голову, чувствуя, как каждый мускул его лица возвращает привычную дисциплину. Он произнёс ровно: — Верно, мне довелось познакомиться с графом, — и в этой фразе не было ни поклона, ни вызова, лишь точное признание факта.

— Гриша, — сказал Ричард, когда представление было закончено, — граф часто ездит в Карстхарт, держит там земли и интересы. Неплохо бы поддерживать с ним отношения. Он полезен в торговых делах.

Григорий склонил голову и перевёл взгляд на графа.

— Скажите, как поживает мой отец? — спросил он.

Граф ответил с той учтивой осторожностью, которой привыкли покрывать правду в высших кругах:

— Ваш отец отдалился ото всех в своих владениях. Он принимает мало гостей. Закрылся от мира, если можно так выразиться.

Фраза залетела в Григория холодным ветром. Он смотрел на Маре, на того самого человека, чья тень тянулась через его детство и отняла у семьи Бениар то, что нельзя было вернуть словами. Но сейчас он отвечал иначе, вежливо, почти дипломатично.

— Он так уничтожит свои земли, если будет дальше так жить, — выпалил Григорий. Голос его прозвучал строже, чем он сам ожидал. В этом простом предложении читалось не только забота об имуществе, впервые, возможно, в слухе каждого собеседника мелькнула неприязнь, которую он обычно держал глубже.

Ричард взял паузу.

— Понятно, — произнёс он мягко. — Но подумай о нём. Он потерял старших сыновей давным-давно. Младший слёг от болезни два года назад. Можно понять, почему он уходит в себя.

Эти слова попали точно. Ричард не оправдывал, не отмалчивался, он просил понимания. Григорий почувствовал, как внутри него билась детская ярость, которую никто не утешил в своё время.

Граф Маре, словно подтверждая мысль Ричарда, вставил свою колкую реплику:

— А его оставшийся наследник служит их врагам.

Маре говорил спокойно, без злобы. Это был исторический момент, записанный в фактах: род Бениар и род Честер пересеклись в войне, и некоторые старые обиды до сих пор лежали камнями на сердце. Ричард ловко подхватил тему и ослабил её:

— Бениары и Честеры давно уже не враги. И вряд ли когда-то ими станут.

Он бросил Григорию взгляд, в котором угадывалась надежда на то, что тот станет тем, кто укрепит связи и даст новую стабильность. Григорий знал цену этой надежды, он помнил, что был взят под опеку Ричарда в те годы, когда семья его почти развалилась. Тогда Ричард стал для него покровителем и учителем, а роль ученика превратилась в лестницу, по которой он взбирался на чужую поддержку.

В груди Григория сидела двойственность: он был благодарен за то, что судьба свела его с Ричардом, но в той же благодарности таилась и горечь. Быть под крылом наследного принца означало иметь шанс и одновременно вечную цену внимания. Он чувствовал, что Ричард видит в нём инструмент и опору, и эта мысль не давала ему покоя.

Граф Маре же казался тому самому человеку, который может заговорить ласково, а потом подставить нож. В памяти Григория всплывала картина давних лет: окраваленный меч Маре на поле битвы, тогда, пятнадцать лет назад, когда их род проиграл бой и многие были убиты. Маленький Гриша был свидетелем той ночи, и запах пороха в памяти до сих пор был так же жив, как и тогда. Он видел, как старшие братья исчезали в огне, как их имена терялись в криках, и позже как сам оказался в плену у Честеров. Тот период был вырезан в его душе грубыми штрихами: потери, позор, плен.

Иногда Григорий думал, что лучше бы оставаться в тени, чем быть марионеткой чьего-то уважения. Но именно под крылом Ричарда он вырос, научился быть клинком и щитом. В плену было унижение, но и защита. Под рукой Ричарда опора, но и обязательства. Где граница между поиском собственого выживания и предательством семьи? Григорий не мог пока ответить.

Он смотрел на графа Маре и чувствовал, как в нём растёт холодный интерес: понять, что стоит за этими улыбками, за этими визитами в Карстхарт. Было ясно: разговоры сегодня — не просто вежливости, кто-то плёл сеть, и ему предстоит решить, станет ли он узлом в ней или порвёт её своими руками.

Ричард поднял бокал, легким жестом в приглашении к общему делу. Григорий ответил привычным кивком, но внутри у него шевельнулось то, что нельзя было назвать иначе, кроме как предчувствием. Предчувствием, что вечером решатся не только праздные вопросы. Его взгляд непроизвольно проскользнул к месту, где ранее мелькнула рыжая девушка: она словно была маркером, знаком, что вовлечение в двор не ограничится бумагами и брачными предложениями. Его нога, по-прежнему твёрдая, стояла готовой: он знал, что скоро придётся делать выбор, и что этот выбор будет не просто политическим.