Дым X

Бисти спокойно вырвал впившийся в руку клинок сабли, и с этим движением неаккуратно распрощался с парой своих пальцев. Затем он схватил колчан и арбалет, кинул быстрый взгляд в сторону Каина и бросил короткое «Спасибо» без лишней теплоты — это было признание полезности. Он повернулся и пошёл к причалу, шаги его были ровными, будто и не было на минуту ни крови, ни кричащих ран.

Каин пошёл за ними. Его ноги ступали легко, но мысли метались, как птицы в клетке: быстрее или медленнее, бежать или остаться. Глаза жгло от копоти, но мысль о Рено, о том, что тот лежит на земле и дышит с трудом, тянула его назад. Он остановился, не заметив, как сам уже решился, но груди еще тлел вопрос, который давно не давал ему покоя: кто он теперь — тот, кем его сделали, или тот, кем он может стать?

Бисти оглянулся. В голосе не было ни упрёка, ни издёвки, только резкость, требование объяснения:

— Чего встал?

Каин повернулся назад и молча подошёл к лежащему.

Рено дышал редко. в горле у него торчала стрелка, и одежда была пропитана тёмными пятнами. Каин опустился на колени. Сердце его билось глухо, но не от страха, а от какой-то внутренней напряжённости, которую нельзя было назвать спокойствием, но и не назвать паникой.

Он сломал стрелу. Хруст дерева прозвучал громче, чем ожидалось. Кровь потекла сильнее. Этот звук, этот поток — всё казалось жестоким и очень реальным. Каин отстранился на мгновение, сжал пальцы, как будто собирался что-то удержать, и потом прикоснулся к шее Рено.

Его прикосновение было тихим и осторожным. Магия наполнила шею — сначала слабый жар, потом зачало собираться плотнее, собирая края раны и причёсывая ткани. Кожа вздрагивала, края разошедшейся плоти смыкались, и вскоре поток крови уменьшился, перестав быть лавиной.

Он сорвал рубашку Рено, открыв грудь, и теперь другой ладонью к сердцу, и снова та же тепло-тянущая сила. Каин ощущал, что каждое движение отнимает часть его, как будто внутри него есть что-то ценное, что он отдает, и отдаёт не ради благодарности, а ради того, что не может смотреть на страдание. Магия шла через него тяжело, язык её был прост и терпелив: прикоснись — верни форму — обдай теплом. Раны затягивались медленно, но они закрывались. Дыхание Рено стало ровнее, цвет лица вернулся не сразу, но начал алеть в сторону жизни.

Каин держал ладони на Рено и чувствовал пустоту, где ещё минуту назад была сила. Его магия ушла, но не убежала, она оставила след в теле: дрожь, усталость, и странную твердость.

Он посмотрел на Бисти. Пират не вмешивался, он не одобрял, но и не мешал. Это было понятнее многих слов. Каин понял, что он не только спас Рено, он нарушил привычный порядок. И цена этого была велика: теперь он принадлежал иным вещам — своим решениям, своим долгам.

Они бегом добрались до причала. Корабль уже тронулся: верёвки тянулись, и днище слегка ушло от берега. Бисти уже залез на борт, помогая грубой силой. Каин, едва собрав в кулак остатки силы, забрался вслед. Доски под ногами были липкими от водорослей; море шлёпало по бортам, и в небе повисла серая дымка.

На палубе пахло спиртом и успехом. Пираты смеялись и открывали бутылки, их голоса были громкими и грубыми, кто-то хлопнул Роджера по плечу, кто-то начал кричать тост. Этот праздник резал Каина острее, чем ножи: вокруг веселье и смех, а под их ногами люди, искрящиеся кровью и страхом, и тот, кто ещё недавно мог бы умереть сам, теперь поднимал бокал. Его тошнило от этого. Всё смешалось в одну дурную картину: смех и дым, кровь и блеск меди.

Кайну было тяжело смотреть, как палуба превращается в праздник над чужой кровью. Мужики прыгали, хлопали друг друга по плечам, смех лился так же легко, как ранее лилась кровь, и в этой пустоте веселья Каин видел только одно — забвение, которое приносило им облегчение. Тела тех, кто не встал после штурма, лежали внизу, между кучами тюков и ящиков, и никто не спрашивал, как тяжело пахнет их смерть. Похоже, смерть здесь — вещь не требующая памяти. Это зрелище жгло его взгляд, отзывалось в груди горечью, которую он не хотел снова пускать в себя.

Он отверг желание забиться в угол и биться в груди кулаком. Самобичевание было привычкой старой, и та привычка вела только к худшему. Он уже заплатил, уже вытащил стрелу, уже вложил в Рено свою силу. Теперь надо было думать, а не тонуть в жалости. Делать, а не думать. Это была новая простая формула, которую он учил себя повторять, пока сердце ещё дрожало от усталости.

Корабль рвался вперёд. Ветер рвал паруса, доски под ногами скрипели, и за бортом вода плескала по килю. Они шли в сторону дома, в сторону тех берегов, что раньше казались знакомыми, и в этом движении было больше смысла, чем в любых словах. Каин почувствовал, как в нём возвращается способность сосредоточиться: сначала найти Зару, потом понять, что делать дальше.

Он увидел Нила у мачты: тот держал бутылку и говорил кому-то что-то про смелость, хотя сам отсиживался на корабле во время битвы. Каин пододвинулся ближе, голос его был ровный и бесстрастный:

— Где Зара?

Нил повернул голову, немного растерялся, но ответил привычно:

— В каюте. Элино с ней, — голос его хрипел от радости и выпивки.

Элино. Тот, кто предал Майко Сато. Каин моргнул: это не вяжется. Элино избегал её прежде, ведь слишком много открытых ран между ними, слишком глубокая ненависть с её стороны. И вдруг он рядом. Что это значит? В голове Каина плотно встал вопрос, но пока приходили идеи, палуба внезапно взорвалась голосами.

— Смотри! — кто-то выкрикнул с носа. — Смотри, плывет!

Пираты столпились у борта с надеждой на зрелище, и кто-то поднял руку в непристойном жесте. Каин повернул голову следом за общим взглядом и увидел, что на горизонте действительно не просто силуэт, а тяжёлый боец. Корабль с чёрным обводом, с гаргульями на носу, которые прорезали воздух. Он почувствовал, что эти гаргульи смотрят прямо на них.

Сердце в его груди сжалось. Это был корабль наместника. Он пришёл из Норспорта и нагнал их, подумал Каин. Строгий корпус, суровый флаг, порядок на палубе. Корабль шёл тяжело, но уверенно, на нём не было смеха. Он нёс власть, и её запах был сильнее любого дыма: трубный звук, звон мечей, запах пороха, холодная дисциплина.

Каин перевёл взгляд на штурвал. Бисти стоял рядом с Роджером, одна рука на штурвале, вторая сжимала ремень арбалета. Его профиль был спокоен, лицо человека, который привык решать быстро и без лишних слов. Роджер, поблизости, зыркал на волны, но казалось, что всё под контролем. Каин заметил, как пальцы Бисти легли по колесу штурвала, привычно, точно. Этот корабль — их преимущество, Танцующий Дракон шёл быстрее и легче, чем массивный боец наместника.

Ещё момент, и они могли бы успеть уйти. Ещё миг, и начнётся игра скоростей. В этой мысли был порядок, ведь их корабль легче, он мог уходить в места, где боевая машина наместника не пустит свои килевые линии. Каин чувствовал прилив ясности. Его руки забыли усталость и сжались в кулаки. И пока шлюп не остыл, пока паруса держат ветер, у них есть шанс.

***

На палубе боевого корабля всё было выверено и сдержано: линии морских матросов, шаги офицеров, краткие отточенные приказы. Солдаты стояли плотными рядами, лица их были закрыты, глаза насторожены. Каждый знал свою роль, и в этом знании была уверенность громче слов. Ветер рвал паруса, свистел по такелажу, и каждый звук казался частью механизма, отлаженного для момента, когда придётся сойтись с врагом.

На командной площадке Клара стояла близко к борту, плечи её были ровны, но в глазах тихая тревога. Рядом Карл Честер, высокий, прямой, с железной выправкой паладина. Он следил за линией горизонта, отбрасывая на лицо тень своего шлема. Григорий Бениар держался немного в стороне, опираясь на трость; образ отца изменился: прежняя властная осанка теперь сменилась сгорбленностью и лёгкой скованностью в походке. Он приседал, будто каждый шаг даётся ему с трудом. Прямой нос, очки на переносице, тени щетины — всё это осталось, но голос его стал тише, слушать его теперь было нужно внимательнее.

— Что будем делать? — спросил Карл, не отводя взгляда от уходящего силуэта танцующего дракона. Его вопрос не был вызовом, в его голосе звучала деловая ясность, потребность в решении. Он был старым другом Григория, их побратимство знало и шутки в пьяных шатрах, и раны в бою. Но ныне Карл стоял как паладин: требовательный, прямой, внимающий долгу.

Григорий ответил медленно. Его рука сжала трость, суставы побелели, но голос держался ровно, хотя в нём слышалась усталость:

— Догнать их? Можно попытаться. Но если я брошу остров, что останется от дома? — он отвёл глаза к тому месту, где берег Кроличьего острова прорисовывался в тумане. Холмы, тёмные леса, и там, где не должно было быть огня, крохи дыма поднимались к небу. — Сейчас мне важнее то, что горит у нас под ногами.

Клара слушала их разговор и смотрела туда же. Над контуром острова, дым поднимался плотными столбами; на паре участков горели светлые пятна, которые рвало на куски. Дым казался не только чёрным, он был каким-то осязаемым, как ткань, которую тянут своей рукой над холмами. Ветер гонял облака, и места пожаров мигали подобно маякам.

Остров, о котором она долго читала в письмах и видела на гравюрах, теперь выглядел чуждо и одновременно маняще. Она как и ее братья не рождалась там, её детство прошло при дворе в Столице, в залах и коридорах, где семья Бениаров держала придворные приоритеты до тех пор, пока отец не был сослан на север. Ею владело странное сочетание нетерпения и вины, ведь большую часть сознательной жизни она провела в стенах Цитадели, учась служить Справедливости и Слову, и теперь узнаёт о северных берегах лишь по дыму и далёким силуэтам. Мир Клары состоял из правил и книг, из стоиков и молитв. Ей было пятнадцать, и она знала несколько молитв лучше, чем имя собственной матери.

Мысль о матери согревала и ранила одновременно. Клара вспомнила, как ещё девочкой ложилась ей на колени, и та играла колыбельные на флейте. Сара была той, кто умела шепотом превращать страх в сон, и казалось, только она умела так. Сейчас Клара чувствовала ту же дрожь в груди: хочется скорее увидеть мать, убедиться, что та цела, услышать её флейту и, возможно, снова стать тем ребёнком, которого можно согреть.

Вслед за этим пришло воспоминание о младшем брате. Рено. Ей было девять, когда последний раз видела его маленьким, семилетним. И тогда он бегал босиком по коридорам, смеялся над шутками, бился с ней за последнюю конфету, и умел быть таким, что Клара забывала о священных дисциплинах. Она думала о том, как он мог измениться за шесть лет, как вырос, и какие мысли живут в нём. Ей хотелось узнать, насколько он стал серьёзнее, насколько близок к отцу. И внезапно на губах зашевелилась не то нежность, не то упрёк к самой себе: ведь она не была рядом, когда он рос.

Её идеализм, воспитанный в Цитадели, сейчас сталкивался с реальностью. Дом горит, люди в опасности, и её роль — не просто молитвы. Возможно, придётся действовать иначе, чем учили старшие наставники.

***

Рено открыл глаза медленно, как будто проснулся в другой ткани времени. Первым, что дошло до сознания, стала тяжесть в теле и давящая камнем усталость. Он тщательно обшупал себя: руки, бока, горло. Кровь осела, но раны будто теперь исчезли. Ни шрама, ни боли, только пустота и утомление, остаток длинного сна.

Он сел и огляделся. Причал был рядом, вдалеке слышались голоса, шаги, скрип канатов. Рено встал на ноги, опираясь на колени, и прошёл к краю пристани. Там, где раньше стоял корабль Бисти, теперь покачивался иной корпус, не резвый и лёгкий, а тяжёлый и чинный. На борту шуршали доспехи, вниз с борта ступали люди в строгом порядке: это были солдаты отца.

С берега с опаской подошли двое молодых офицеров. Один из них, заметив вблизи мальчика, на мгновение сжался и потянул руку к эфесу. Его рука опустилась только тогда, когда кто-то из старших бросил взгляд и сказал пару слов, они узнали, что это сын наместника.

Они повёли за собой Рено, и привели его к шатру, развернутому прямо на причале. Командный пункт представлял из себя шатер из белой ткани, а внутри стол, скамьи. Григорий сидел за столом, оперевшись на трость, и в его позе было что-то иное: он не имел прежней прямоты, плечи согнулись чуть заметно, глаза горели так же резко, но взгляд был иным. Рядом с ним стоял высокий паладин в блестящих латах и у его ног, немного в стороне, стояла девушка в светлом одеянии.

— Рено, — сказал Григорий ровно, без той громкости, что была раньше, — докладывай, что видел.

Юноша посмотрел на отца, Григорий сидел, будто сгорбившись, а его привычная уверенность обернулась тяжестью ответственности. В уголках губ затерялось что-то вроде усталости.

Рено рассказал быстро, сквозь дыхание, как видел прибытие разбойников, как горел дом, как Зара была уведена. Слова шли вперемешку с образами: пламя, крики, бегущие тени, Роджер с канистрой, пламя, что выпрыгнуло из лужи. Он не стал утаивать, что пытался сопротивляться и что видел тех, кто был ранен. Его голос дергался, но слова были выверены. Он хотел, чтобы отец понял, что на самом деле произошло.

В этот момент к Григорию подошёл офицер и, пригнувшись, шепнул что-то на ухо. Слова были короткими, Григорий кивнул тихо, и на его лице промелькнула та самая тень, которую Рено ощущал уже ранее — решение, принятое без лишних слов. Отец поднял голову и, глядя прямо на сына, спросил ровно, по-военному:

— Жива ли твоя матушка?

Вопрос прозвучал просто, но в нём было столько же веса, сколько у всей прежней жизни.

— Кроме огромного психологического давления, с ней всё должно быть в порядке. Кухарка Марта... — он назвал её имя чуть тише, — отвела её в деревню.

Фраза вышла рваной, неполной, в ней жило и бессилие, и надежда. Рено видел, как Григорий вскинул плечо, не от растерянности, а от потребности действовать.

И в этот момент вошёл разведчик и положил на стол перед наместником два предмета: саблю, ещё тёплую от недавнего боя, и небольшой тканевый мешочек. Офицеры на минуту замерли.

Григорий поднял саблю. Лезвие было поношено, но на нём блеснули знакомые гравировки, тонкие линии, нанесённые как родовой знак. Он провёл подушечкой пальца по эфесу, взгляд его задержался на рукояти, на узоре, который он видел у людей Сато.

Затем Григорий наклонился, схватил мешочек и медленно высыпал его содержимое на стол. Два обрубка пальцев, совсем свежие, с пятнами крови, легли на ткань. В комнате повисла вязкая тишина, которую никто не спешил нарушать. Офицеры скривили лица, кто-то отвернулся, кто-то сглотнул и уставился в пол.

Григорий тыкал в кусочки пальцев своим указательным, как будто проверяя их на правду. Потом откашлявшись, откинул мешок и саблю. Они скользнули по ткани стола и упали у ног Рено.

— Твоя работа? — спросил Григорий, не поднимая глаз с обрубков пальцев.

Рено ответил без пафоса:

— Да, моя.

Его голос прозвучал ровно. На лице невозможно было угадать, сколько в ответе было гордости, а сколько страха. Ему казалось, что если он промолчит, то в глазах отца очутится поражение. Поражение не бою, а в взращивании наследника.

— Чьи это пальцы? — спросил Григорий дальше. В его тоне не было ни усмешки, ни отвращения, была лишь миссия: узнать факты, оценить урон.

Рено думал, что скажет правду, но правда сама сорвалась с губ иначе, чем он ожидал:

— Бисти. Я вонзил саблю в его руку, — произнёс он, — но не помню, чтобы отрубал пальцы.

Слова звучали сухо, почти отрешённо. Как будто описывалось некое событие на другом конце мира, а не то, что он пережил собственным телом и разумом. Григорий кивнул, и то было самой правдивой похвалой, какую только мог дать отец.

— Хорошо сделано, — сказал он и голос его прозвучал твердо.

Вся сцена мгновенно заполнилась шумом: шёпоты, короткие обмены взглядов, едва заметные движения у офицеров. Для Рено похвала от отца была тем драгоценным камнем, на который он долго смотрел и никогда не мог дотронуться. Но вместе с тем в этой победе мерцало то, от чего было неуютно. Эта маленькая победа достигнута ценой чужой плоти, и сам он теперь был тем, кто вмонтирован в цепочку дел, где ни одна рука не осталась чистой.

В груди у Рено заиграла двойственная нота: гордость перед отцом за то, что сумел встать и действовать, и… стыд от того, что похвала приносит собой не облегчение. Ему вдруг захотелось уйти в сторону, спрятать взгляд от лиц, которым теперь предстояло сверлить его оценками. Но он остался стоять прямо, поза эта казалась ему подобием мужества, хотя сердце стучало быстро и неуверенно.

Офицеры обменялись мимолётными знаками одобрения: кто-то смягчил уголки рта, кто-то кивнул вежливо. Для них дело было делом, и похвала наместника упаковывали всё в рамки профессионального соревнования. Рено чувствовал, как вокруг него сгущается уважение, но это уважение напоминало ему зыбкий лед: опора на нём была хрупка и неустойчива.

Он наклонился, поднял саблю. Рука его дрожала не от усталости, а от напряжения; ладонь почувствовала холод металла, запах крови почти сразу вошёл в ноздри, и Рено сглотнул. Рукоять лежала в его руке так, будто возвращала право на действие и одновременно клала на плечи обязанность. Он смотрел на лезвие и видел не только металл, но и тот взгляд, что доверил ему этот инструмент. Это доверие обжигало сильнее похвалы.