Воспоминание II

— Пора и тебе жениться, Гриша, — сказал Филипп без церемоний. — Это пристойно, это порядок. Я сам помогу подобрать партию. Ты ведь не против, если я этим займусь?

Григорий, откашлялся и ответил сухо, почти отстранённо:

— Мне не особенно сейчас хочется связывать жизнь с кем-то.

Фраза прозвучала просто, но в ней было больше, чем отторжение, в ней лежало давно сформировавшееся сомнение, которое не давало ему покоя. Сомнение в умении быть рядом с кем-то вне уставов и приказов.

Однако Филипп не унимался. В его голосе просыпалась та настырность, что делала его неутомимым при играх в детстве. Раньше он добивался у Григория самых нелёгких просьб, и теперь тот же напор вернулся к делу более серьёзному:

— Ты же хочешь, чтобы я сам нашёл для тебя пару? Серьёзно! Я знаю несколько семей, из тех, что уважают честь и... — он замялся, видимо, не найдя подходящего определения лучше. — Ну, ты же знаешь.

Григорий почувствовал, как предложение, произнесённое с доброй насмешкой, ударяло по краю того уязвимого пространства, где хранились его страхи. Не умение делить кров, опасение навлечь на себя личные проблемы и мысль, что брак может оказаться ещё одним долгом, от которого не уйдёшь. До него доходило, что Филипп не успокоится, если не начнёт действовать. Он вспомнил себя мальчиком, слушающим настойчивые просьбы принца, и понял, что те привычки не исчезли. Они оба лишь стали взрослыми, и могут теперь решать чужие судьбы.

В этот момент за спиной раздался тихий шаг, и чья-то рука легла на его плечо. Григорий не успел обернуться, как тёплое, ровное прикосновение уже стало знаком защиты. Высокий тёмноволосый мужчина притянулся сбоку, и голос его прозвучал ровно и чуть сухо:

— Филипп, не донимай Гришу.

Тот повёрнулся и встретил знакомое лицо. Джонатан. Он узнал в нём ту прямоту, что всегда была у сводного брата принца. Без церемоний и излишней вежливости, но с тем обнажённым чувством справедливости, которое иногда выглядело грубым, но чаще нужным. Джонатан взял малыша, которого Григорий держал в руках, мягко опустил его на пол, и мальчик радостно бросился за служанками.

Джонатан, не отводя глаза от Григория, добавил короче:

— Братец, тебя зовут камердинеры на втором этаже. Нужно решить что-то с прибывшими артистами.

Филипп тяжело выдохнул и, бросив на друга ещё один взгляд, шагнул в сторону, где уже собрались люди с бумагами. Его уход был быстрым, он знал, что вернётся к собственному делу. Оставшись один на один с Джонатаном, Григорий ощутил, как стихает внешняя суета и обнажаются внутренние вопросы.

Джонатан повёл его прочь от шума, не слишком отдаляясь, но достаточно, чтобы разговор приобрёл другой тон. Тон, в котором слова взвешивают не для публики, а для конкретного уха. Они прошли в полутёмный коридор, где эхо шагов тонуло в мягком ворсе ковров, и Джон остановился лицом к Григорию, положив ладонь на его плечо так, будто своим прикосновением хотел отжать лишний цвет с лица.

— Ты ужасно выглядишь, — сказал он прямо, без обиняков.

Такая простота пришлась Григорию по душе больше, чем всякая вежливая ложь.

— Я начал праздновать пораньше, — проговорил он ровно. — Вчера было много причин и мало воздержания.

Джоннатан посмотрел на него так, словно мог прочесть через слова все извинения, которые тот приготовил, и просто махнул рукой:

— Не оправдывайся. Мне глубоко плевать.

Григорий тихо и горько рассмеялся. Ему понравилась грубость друга, она резала то натянутое, что он носил в себе, и делала мир проще, ощутимее.

— Как учёба заграницей? — спросил он, снижая тон, чтобы не привлечь лишнего внимания из зала.

Лицо Джонатана смягчилось, и в нём на секунду мелькнуло то, что напоминало усталую радость. Он рассказал коротко, без витиеватостей. Учёба закончилась в прошлом году, большая часть времени ушла на зубрежку, на книги и на споры с профессорами. Там он встретил женщину, тихую, но не покорную, и добился у отца разрешения на брак. Их ребёнку уже два года, и они ждут второго. Джон говорил это спокойно, будто перечислял пункты походного списка, но Григорию казалось, что за каждым пунктом скрывается жизнь, клятвы, страх и маленькие победы.

— Вот так, — произнёс он в конце. — Мы оба вернулись не совсем теми, кем ушли.

Григорий усмехнулся и подметил с долей самоиронии:

— Похоже, из нас троих лишь я остался холостым.

Джон хмыкнул и ткнул в него локтем:

— Холостым ещё числится и младший наш брат Карл.

В этот момент у Григория мелькнула мысль, которую он не произнёс вслух: Карл дал обет безбрачия в храме Суда. Этот факт для Григория всегда звучал как знак выбора и отстранённости. Он помнил Карла как того, кто не держит себя в строгих рамках, и мысль о нём как о последнем холостяке зала выглядела ироничной.

Джонат улыбнулся, но затем его тон стал тяжелее. Он заговорил о другом и сказал прямо, без украшений, то, что должно было ранить и одновременно сподвигнуть к действию:

— Думаешь, это случайно, что Филипп говорит о браке в шутливой форме? Он просто повторяет то, что слышит отца. Ричард хочет устроить тебе политический союз.

— Что? — выдавил Григорий, чувствуя, как голос стал тоньше.

Джон покачал головой медленно, его глаза были суровы и честны:

— Ты же под опекой нашего отца. Ричард хочет женить тебя на подходящей для нас семье. Это старый метод, связать интересы короны с нужными домами.

Григорий вспомнил ночи, когда решения о людях принимались без них, когда он сам раздавал приказы, не задавая вопросов. Теперь тот же механизм был направлен на его собственную жизнь.

— Ты уверен? — спросил он, потому что ему нужно было услышать подтверждение от того, кто был вне двора и не склонен к придворной хитрости.

— Уверен, — сказал Джон кратко. — Я слышал разговоры. И зная Филиппа, он, может, попытается перечеркнуть это. Но отец... У него другие взгляды, и он действует глубже.

Григорий почувствовал хрупкость и одновременно тяжесть своего положения. Брезгливость к идее, что его судьбой могут торговать на балах и советах, смешалась с усталостью: семь лет службы, и теперь тянущаяся рука придворных схем. Внутри выросло ощущение предательства к самому факту, что даже близость двора могла так легко обойти его волю.

Он ответил едва слышно, более себе, чем другу:

— Филипп же всегда вроде бы бунтовал против отца. Но разве сейчас он мешает отцовской прихоти?

Джон усмехнулся, но это была не насмешка, а признание сложности мира:

— Он бунтует как и прежде. И ты еще убедишься в этом. Семь лет, и многое не изменилось, но многое и изменилось слишком сильно.

Покои Джонатана открылись перед ним без лишней помпы: высокий свод, тяжёлая мебель, стол, за которым можно было бы писать указы, и несколько дверей, каждая вела в собственный мир. Григорий на минуту застыл, в уме вдруг возникла сухая военная прикидка — здесь, думал он, при желании поместится койка за койкой, и на месте этого дивана можно было бы построить караул из трёх-четырёх десятков человек. Однако видение прошло так же быстро, как и появилось, ведь в этом доме жили другие правила.

У дверей стояли двое высоких широкоплечих охранников с копьями в руках. Их кожа тёмная, а лица спокойные. Они несли на себе не рабский образ, а должность, и Григорий на миг задумался, зачем Джон имел именно такую охрану, когда двор полон королевских солдат. Вопрос остался не задан, свернувшись в уголке головы, где скоро уступил место более насущным вещам.

В зале с чёрноволосым мальчиком играли служанки. Джон прошел мимо и живо потрепал мальчика по волосам, тот захихикал и побежал дальше. Из одной из дверей медленно вышла женщина, невысокая, с серебряными прядями и глазами цвета, что сияли золотом. Её лицо было остроумным, в нём читалась хитрость лисицы, но манера держаться оставалась достойной, почти певучей. Она выглядела так, будто могла решить любую загадку и сразу же перехитрить её.

Джон представил гостя жене почти не церемонясь:

— Это Григорий, братец мой от другой матери.

— У тебя слишком много братьев от другой матери, — ответила жена без задержки.

Джон поцеловал её в лоб и, смеясь, добавил:

— А этот ещё и от другого отца.

Оба рассмеялись, и смех их был домашним, таким, что Григорий почувствовал странную неловкость и тёплую принадлежность одновременно. Он сел на край дивана, чувствуя, как тело всё ещё держит следы ночи и дороги.

Женщина подошла ближе и протянула руку.

— Я Фрил, — представилась она мягко. — Не стесняйся меня.

Григорий встал и пожал руку. Прикосновение было спокойным, без напускной учтивости. Она села рядом, и её присутствие стало естественным. В этот момент мальчик вернулся, сжимая в кулачке деревянную фигурку солдата.

— Смотри, мама, — провозгласил он, — солдат!

— Молодец, — улыбнулась Фрил, и мальчик помчался обратно к няням, подбрасывая фигурку в ладонях.

— Его зовут Ричард, — сказала Фрил, глядя на Григория. — В честь его дедушки.

Григорий почувствовал лёгкую улыбку; он заметил, что Джон действительно назвал сына в честь своего отца.

Фрил затем, касаясь выпуклости своего живота, добавила:

— Второго назову сама.

— Не удивлён, — пробормотал Григорий, — зная фантазию Джона, он бы назвал второго в честь Карла, если будет мальчик, или Кларой, если девочка.

Фрил рассмеялась и отозвалась:

— Почему не Филиппом? — голос её был живой, с мягким удивлением.

Григорий покачал головой:

— Вряд ли. Отношения между Джоном и Филиппом всегда были... сложными.

Звуки из соседней комнаты внезапно стали громче. Джон, в поисках, весьма громко расспрашивал служанок о том, куда подевались его штаны. Голос был тот же, прямой, без излишних церемоний, но теперь в нём слышалась легкая спешка.

Фрил не обратила на это внимания, она села ближе к Григорию и, чуть наклонившись, заговорила тихо.

— Мы переехали в замок шесть месяцев назад, — сказала она. — С тех пор Джон много времени проводит с Филиппом. Они даже недавно охотились на кабанов вместе. Они… ладно, они не то чтобы всегда ладят, но я вижу, что между ними что-то другое.

До Григория начало доходить. За семь лет люди могли и не измениться в сущности, но внешние связи могли сдвинуться. Он вспомнил мальчишеские ссоры, когда Филипп и Джон спорили с громким азартом, и почувствовал, как в груди шевельнулась мысль, что взросление может быть иным: не отречением от старого, а умением найти общий язык там, где раньше были только столкновения.

Он посмотрел на Фрил, собираясь с голосом. Следующий вопрос казался простым, но в груди у Григория лежал целый ряд осторожностей. Он старался не звучать излишне любопытно, не желал задеть чувства женщины, сидевшей рядом, и всё же спросил мягко, словно спрашивал про погоду:

— А к какой семье вы принадлежите?

Фрил улыбнулась так, будто этот вопрос был ожидаем. Её рука, лежащая на коленях, дрогнула в лёгком жесте, и голос вышел ровным и тёплым, без следа гордости или стыда.

— У нас с Джоном есть нечто общее, — ответила она. — Возможно, именно это и сблизило нас.

Слова были кратки, и Григорий инстинктивно напрягся. Он уже догадывался, что последует за фразой, но хотел услышать это от неё самой.

Фрил покорно кивнула, и её глаза вдруг стали немного мягче, словно она взглянула в прошлое:

— Я рождена вне брака, — проговорила она спокойно. — Моя мать была одной из наложниц у главы великого дома Империи. Я дочь той, кого никто не вспомнит. Джон тоже не в полной мере «признанный». И мы оба знаем, что значит быть рожденными без наследия. В этом своя романтика, — она улыбнулась и пожала плечами, будто отталкивая тяжесть своих слов.

В этот момент в дверях появился Джонатан.

— О чём вы тут болтаете?

Фрил легко ответила, не теряя ни минуты:

— О простом, о повседневных делах и о погоде.

Джон бросил на Григория взгляд, в котором сквозила привычная прямота, и, не затрудняясь излишней вежливостью, кинул в сторону дивана чистый комплект одежды — рубашку, жилет и аккуратно сложенные штаны.

— Вставай и иди мыться, — сказал он коротко. — Ты же не явишься в таком виде на праздник?

Григорий посмотрел на вещи, ткань была тёплой и плотной. Он ухмыльнулся, заметив, что вещи будут для него чуть большеваты.

— Это мне будет велико, — проговорил он, пытаясь смягчить приказ.

Джон не стал слушать возражений.

— Я дам тебе подтяжки, запонки и всё прочее. Лишь бы ты уже помылся и переоделся в нормальную одежду, — он усмехнулся и добавил грубо, но честно: — Да и пахнешь ты отстойно.

Григорий на мгновение замер, почувствовал слабую гореч, но не стал спорить. Он инстинктивно поднял руку к лицу и принюхался, запах был там — острый, едкий след вчерашнего алкоголя и чего-то другого, что держалось на одежде и в волосах. Признание этого было болезненным, но удобство силы дружбы было в том, что оно не требовало извинений за такие обвинения.

— Ладно, — сказал он тихо и, вставая, почувствовал, как тело всё ещё тяжелеет от усталости. — Иду.

Джон кивнул и сделал знак в сторону прохода, где располагалась ванная.

В ванной вода была тёплой. Кувшин стоял на каменном поддоне, по углам виднелось простое мыло, пахнувшее древесной терпкостью и цветочной нотой. Григорий снял шинель и рубашку, и холод воздуха чуть встряхнул его, но вода была мягкой, и каждый поток смывал с него часть ночи, липкость вина, горечь рвоты, странную вялость, что селилась в теле после долгой дороги.

Мытьё давало время думать. Он думал о возможном браке так, как думал о марше. Служба отучила его от романтики, она научила мерить людей по полезности их присутствия, по надёжности в деле. В этих критериях любовь выглядела как нечто ненадёжное. Дисциплина, рота, приказы — всё это встраивало его жизнь в железную схему, где чужая душа была ещё одним фактором, который нужно было предусмотреть, обеспечить и, если потребуется, прикрыть.

Он вспомнил сегодня: малыша Адама, чьи руки были ещё слишком нежны, но чьи глаза светились живостью, маленького Ричарда, который так серьёзно держал в кулаке деревянного солдата. Эти образы мягчили его, словно подкладка смягчает жёсткость доспеха. Быть нужным ребёнку — это не приказ извне, это требование, которое приходит изнутри. Он невольно задумался: а каков он был бы в этой роли не по долгу, а по желанию? Мог ли он смешать свою суровость с лаской? Мог ли служить и любить без путаницы обязательств?

Мытьё стало символическим. Он снимал с себя не только запах прошлой ночи, но и некий наигранный образ, который он носил, образ бесстрашного командира. Может быть, подумал он, брак — не только клетка, но и опора. Возможно, именно рядом с кем-то можно будет скрыть усталость и не бояться выглядеть слабым. Может быть. И в этом «может быть» было столько же страха, сколько надежды: страх, что даже попытка превратится в ещё одну вещь на весах придворных интриг, и надежда, что попытка может оказаться его собственным выбором.

Стук в дверь вырвал его из этих дум. Голос Джона прозвучал снаружи, ровный, нетерпеливый:

— Гриша! Поторопись. Началось празднование. Отец ждёт нас в бальном зале.

Он задержал на секунду дыхание, собирая остатки себя. Последний пузырёк пены стекал по плечу. Он вытер лицо резким движением, словно стряхивая с кожи не только воду.

Одежда, принесённая Джоном, лежала аккуратно сложенной. Он надел бельё, и ткань, сжимая тело, вернула ему ощущение прикосновения к миру. Подтяжки отрегулировал осторожно, как если бы приводил в порядок ремни своего оружия перед выездом.

Григорий взглянул в зеркало. Очки еще лежали на полке, он надел их, и мир немного прояснился: очертания стали резче, линии лица получили привычную геометрию.

Мысли о наследном принце Ричарде пришли постепенно. Он вспомнил детские уроки верховой езды, смех, которым тот одаривал, редкие минуты внимания, когда молодой Гриша и братья Честеры чувствовали, что находятся под чьей-то защитой. Ричард был фигурой, которая одновременно давала направленние и требовала подчинения. Его место в одной ступени от трона делало его значимым и опасным одновременно. Теперь роль Ричарда как опекуна Григория и роль политика стали неразделимы. Григорий чувствовал, что твердая рука Ричарда, способна направить его жизнь, и в то же время он понимал, что смирение может оказаться ценой, которую он не желает платить беспрекословно.

Он застёгивал пуговицы, жилет защёлкнулся, ремень обхватил талию, и в движение тела вернулся ритм, который был сродни строевому шагу. Оставалось только принять решение — вступить в ту жизнь, которую от него ожидают, но сделать это так, чтобы не потерять себя вовсе. Может быть, подумал он, можно согласиться на брак и одновременно выработать собственные условия внутри этого соглашения.

Он сделал последний вдох, поправил воротник, проверил отражение, теперь он выглядел ровно, и готов встретить взгляд.