Бениары III

Рено не слушал последних слов на совете. Он смотрел на спины офицеров, которые вставали по очереди, сдержанно кивали, собирали бумаги. Весь шум, шелест, топот сапог, перешёптывания — всё это гасло в нём, будто звук проходил сквозь слой ваты. Он смотрел на отца, стоящего у окна, на карты, на фигуру Ларба Гая, отходящего последним, и чувствовал, как внутри тянется нить. Не мысль, не решение, а просто тяга. Вязкая, непреодолимая.

Когда все начали расходиться, он остался сидеть, пока офицеры не стали удаляться по двое, втроём. Кто-то поздоровался с ним кивком. Кто-то проигнорировал. Он не отвечал. Ждал.

Ларб ушёл через боковую дверь, ту, что вела в жилой коридор крепости. Рено отложил взглядом его походку, медленную, тяжёлую, но с прямой спиной, будто груз за плечами не гнул его, а заставлял идти ровнее. Он не спешит, а значит, не ускользает. Значит, у Рено было время.

Но не сразу. Сначала — отец.

Он дождался, когда в зале останутся лишь Гриша и пара ближайших офицеров. Один из них — тот, что предлагал блицкриг, — наклонился к Грише, почти касаясь плечом. Голос его был глухой, с металлическими интонациями, как у человека, привыкшего отдавать приказы, даже во сне. Рено не разобрал слов, но уловил в интонации скрытую тревогу, настороженность, недосказанность.

— Он склоняется к первому варианту, — услышал он голос отца. — И слишком близко к девочке. Возможно, у него есть свои планы.

— Думаете, сбежит?

— Думаю, надеется. И ждать не будет.

Офицер сдвинул челюсть, напряжённо.

— Прикажете следить?

— Уже приказал. Но и ты присмотрись. Если заметишь движение, доложи. Без проволочек.

Голос отца был спокоен. Лёгкий, как ледяная вода.

Рено отступил на шаг и вышел из зала, стараясь не греметь сапогами по камню. Его шаги глушил ковёр. Он свернул за угол и пошёл по следу Ларба.

Коридоры форпоста были почти безлюдны, люди расходились к себе, уносили доспехи, приказы, усталость. В воздухе была влага, пыль, отголоски старого гнева. Он шёл быстро, стараясь не терять след. Где-то гулко хлопнула дверь. Потом тишина.

Он увидел его.

Ларб стоял у одного из ответвлений казарменного крыла, на секунду задержавшись у двери, будто вспоминал, зачем сюда пришёл. Потом толкнул створку и вошёл. Рено, затаившись, подождал. Считал до двадцати. Потом шагнул к дверям и, не думая, открыл.

Внутри было пусто.

Широкие нары. Несколько тумб. Свеча в стеновом держателе. Капли дождя били по узкому оконцу.

Ларб стоял у стены, снимая перчатки. Он не обернулся.

— Следил с совета. Медленно, но настойчиво. Почти незаметно. Но всё же, — сказал он, не оборачиваясь.

Рено замер, прижав спину к двери. Хотел соврать. Но не стал.

— Да. Следил.

Только тогда Ларб повернулся. Его глаза были не угрожающими, скорее усталыми. Он смотрел, как человек, который видел войну, настоящую, внутреннюю, с кожей, дымом и криком.

— И зачем?

Рено пожал плечами.

— Хотел увидеть. Кто вы.

— И как впечатления?

Мальчик подумал. Потом усмехнулся:

— Вы не похожи на солдат отца, хоть и являетесь военным. Для меня это в диковинку.

Ларб хмыкнул.

— А много ли ты видел офицеров за пределами острова?

Он присел на край нар, жестом показал Рено: «Садись». Тот подошёл, сел неуверенно. Казарма пахла сырой шерстью и металлом.

— Хочешь поговорить? Или просто подслушать ещё раз?

— Хочу знать. Про Каина. Про девочку. Про то, как это было. Всё.

Ларб наклонился вперёд, опёршись локтями на колени. Молчал секунду. Потом покачал головой.

— Я уже всё рассказал. В отчёте. Если хочешь, попроси у Писаря копию. Или у своего отца.

— Он мне не даст.

— Уверен?

— Он даёт только то, что считает нужным.

Ларб чуть усмехнулся.

— И ты всё равно следил.

— А что бы Вы сделали?

— Я бы пошёл напрямую. Или не шёл вовсе.

Наступила короткая пауза. Только дождь.

— Что Вы будете делать дальше? — спросил Рено, не отводя глаз.

Ларб поднял на него взгляд. И в нём, впервые, мелькнуло что-то близкое к колебанию.

— Ждать. Приказов. Наместник решает. Это его остров.

— А если он выберет второй план?

— Тогда я приму. Как солдат. Но не как человек.

Рено напрягся.

— Вы не сможете остановить?

— Без его согласия? Без его людей? Без оружия и карт? — Ларб покачал головой. — Я не безрассуден. Внуки глав торговых домов — не пешки. Но их можно потерять.

Мальчик опустил глаза. Слово «можно» кольнуло в груди.

— А если кто-то поможет?

Ларб посмотрел пристально. Долго. Потом спросил тихо:

— Ты?

Рено не ответил сразу. Внутри был тревожный ток, как от сырой земли под ногами. Он не знал, что именно хочет сказать.

— Я хочу понять, — произнёс он наконец. — Что правильно. И что только кажется.

Ларб откинулся на нары. Глаза его были тяжёлыми, но не от усталости. От мыслей, которые весили больше брони.

— Тогда оставайся. Послушай. Посмотри. И реши сам.

Он вздохнул. Капля дождя сорвалась с балки, упала на пол.

— Ты знаешь, где они, — начал Ларб, не глядя. — Ниав. Четвертый остров от нас. Пиратская крепость. Полуразрушенная, но держится. Камень там старый, а стены... построены ещё до Империи.

Он провёл ладонью по лицу, будто стирал маску. Потом взглянул на Рено, и его взгляд был уже точен, сосредоточен.

— Между нами и Ниавом три острова. Небольшие, как бусины на нити. Пустые. На одном, может, пара хижин рыбаков, на другом старый маяк. Все они видны друг с друга. Поэтому большой флот означает смерть. Их дозорные всё видят.

Рено молча кивнул. Он не знал этого. И слышать от Ларба было будто детали вдруг сплелись в карту.

— Поэтому только малое судно. Или плот. Ночью. Между островами. Прячась в тени скал. Влажный ветер поможет, он глушит шум вёсел.

Он говорил негромко, но в голосе была такая уверенность, что Рено почти слышал шелест паруса, видел тёмную гладь воды. Слова ложились в сознание, как шаги на гравии.

— Дальше Ниав. Высадка у северного утёса. Мы воспользуемся здешней тропой. Поднимемся через лес, потом холмы. Медленно. Ни факелов, ни костров. Только ночь.

Он поднял палец.

— У нашей пленницы комната в верхнем крыле. Не темница. Не подвал. Пираты знают, что с ней нужно обращаться «по-особому». Потому и держат на виду, но в стороне. Если начнётся бомбёжка с моря, она погибнет в первые минуты. И все: камень, штукатурка, пыль, огонь. Плоть от удара ядра будет как глина.

Рено вздрогнул. Образ врезался в память. Он не хотел его, но он остался. Он чувствовал, как сердце сжалось. Не от страха. От злой, беспомощной злобы, которая будто забралась под ногти и пульсировала там.

— Потому блицкриг — ошибка, — продолжил Ларб. — Мы не можем позволить себе шум. Нужно войти. Быстро. Чисто. Разведгруппа. Две части. Первая к верхним покоям. Вторая прикрывает. Если поднимут тревогу, у нас будет всего пара минут. Или всё рухнет.

Он замолчал.

Молчание повисло, как тень. Ларб не глядел на Рено, но тот знал — это не конец.

— И что тогда? — выдавил он. — После?

— Уходим тем же путём. В идеале. Но скорее всего через южную часть острова. Там старый пирс. Лодки украдем у пиратов или пригоним нашу. Возможно, понадобится отвлекающий манёвр. Диверсия.

Рено выдохнул.

Он не знал, что ответить. Он не был солдатом. Не умел думать такими кусками — «пирс», «отряд», «тревога». Но всё в этом плане было... цельным. Как скелет, на который можно нарастить мясо.

— А если они догадаются? — прошептал он. — Если ждут?

Ларб посмотрел пристально.

— Они не глупцы, но и мы тоже. У них другое мышление. Они ожидают мести, огня, силы. Но не тени.

Рено сжал пальцы.

Он вспоминал, как отец говорил на совете. Как его голос был уверен, тяжёл, как кованая печать. Там не было сомнений. Только приговор.

— Он не выберет Ваш план. — Голос мальчика звучал глухо. — Он скажет: «пушки». Потому что это «верно». «Быстро». «Показательно».

— Я знаю, — спокойно ответил Ларб. — Потому и говорю это тебе. Ты ведь его сын. Имеешь влияние.

Рено вдруг понял. В словах Ларба, в точности, с которой он расписывал маршрут, как будто перед строем, не было ни откровенности, ни простого желания делиться. Это был расчёт. Не холодный, нет. Но выверенный. Он не просто говорил, он вкладывал. Тянул ниточку. Забрасывал крючок.

Он хотел, чтобы Рено поверил. Понял. И передал.

Или лучше — надавил.

Всё это он делал не ради отчётности. А ради шанса.

— Я его сын, — повторил он. — Но это не прибавляет мне права голоса.

Ларб не ответил сразу. Взгляд его стал отстранённым, как у человека, услышавшего ключевую фразу. Он откинулся, провёл рукой по щеке.

— Понятно, — проговорил он медленно. — Тогда мне придётся подумать, как ещё действовать.

Рено молчал. Он не испытывал злости, скорее, что-то похожее на стыд. Как будто подвёл. Хотя не обещал.

Тишина снова вернулась. Дождь всё ещё стучал по узкому оконцу. Внутри пахло мокрым деревом, потом и чем-то железным. Будто здесь хранили оружие даже в воздухе.

— Пора идти, — наконец сказал Ларб. Его голос был ровный, но тяжёлый.

Он кивнул на дверь.

— У тебя, кажется, гость.

Рено обернулся, в проёме стоял Писарь. Худощавый, низкий, с сутулой спиной и пальцами, напоминающими вороньи лапки. Он убрал руки за спину, словно не зная, куда их девать.

— Юный господин, — тихо произнёс он, — вас ищет ваш отец.

Внутри у Рено что-то провалилось. Он кивнул, слишком резко. Не попрощался. Просто вышел из комнаты, чувствуя, как взгляд Ларба скользит по спине. Не острый, просто внимательный.

Писарь пошёл рядом. Не глядя на мальчика, заговорил.

— Его Светлость на тренировочной площадке. Попросил, чтобы вы были там как можно скорее.

Рено ничего не сказал. Лишь шёл, чувствуя, как шаги гулко отдаются в теле. Как будто всё внутри тоже было каменным, не гулким, а глухим.

Коридоры крепости тянулись без конца, один поворот за другим. Где-то вдалеке слышался звон — лязг металла, удары, голоса. Там, где закаляли сталь.

Когда они вышли во двор, воздух был уже свежим. После дождя пахло мокрой землёй, жирной и тяжёлой, и мокрыми досками. Тренировочная площадка располагалась сбоку от крепости, под навесом, но открытая. Там уже стоял отец.

Без охраны, без свиты. Только фигура в длинном чёрном пальто, со скрещёнными за спиной руками. Волосы как золото под свинцовым небом. Очки на переносице. Глаза тяжёлые, как камни в холодной воде.

Рено замедлил шаг. Писарь не пошёл дальше, поклонился и остался у стены.

— Подойди, — сказал Григорий, не оборачиваясь.

Рено подошёл. Сердце било медленно, как будто тело знало, не надо торопиться. Не здесь.

— Ты становишься взрослым, — произнёс Григорий, — но я до сих пор не дал тебе в руки ни меча, ни кинжала. Ошибка, которую пора исправить.

Он обернулся.

— У тебя достаточно занятий с Кристианом. И я не мешаю, он нужен тебе. Пусть вредит нравственности, но даёт знания. А теперь будет другое. Практика. Вечерами. Свободными от чтения и разговоров.

Он жестом подозвал кого-то в тени. Из-под навеса вышел человек.

Невысокий, плотный, с руками, будто вылитыми из свинца. Его волосы были уже с проседью, завязаны в короткий узел на затылке. На лице ни одной эмоции, лишь щетина. Он выглядел так, как выглядят вещи, прошедшие огонь. Царапины на коже, затвердевшие пальцы, одежда простая серая. У пояса тренировочный меч, нож, палка. На спине что-то похожее на лук.

— Это Вэйн. Он служил в Третьем батальоне королевской армии. Простой солдат. Потом офицер. Теперь инструктор. Он будет твоим учителем.

Рено посмотрел на мужчину. Тот кивнул. Не как слуга, как ровня, сухо, без улыбки. Как человек, не склонный к жестам.

— Господин, — произнёс он, голос скрипучий, как палуба под дождём. — Начнём, когда вы будете готовы.

Рено не знал, что сказать. Он только кивнул.

Гриша снова заговорил:

— Ты будешь заниматься здесь. Два часа. Три раза в неделю. Или больше, если я решу. И, Рено, — он подошёл ближе, — здесь ты не сын Герцога. Здесь ты — ученик. Если он скажет, что ты лентяй, будешь стоять до темноты. Если скажет, что ты медленный, бегать до изнеможения. Я не буду вмешиваться. Ты понял?

Голос его не был злым. Не гневным. Просто окончательным. Как приговор. Рено снова кивнул. В горле пересохло. Он чувствовал, как пальцы сжимаются.

— Хорошо, — сказал Григорий. — Тогда я оставляю вас.

Он повернулся и пошёл обратно по дорожке, как по мосту, с которого нельзя свернуть. За ним был холодный запах правоты, которую не оспаривают.

Рено остался на месте. Вэйн подошёл ближе.

— У тебя есть что-то с собой? — спросил он.

Рено покачал головой.

— Тогда начнём с палки. Всё начинается с палки. И всё в ней заканчивается.

Он повернулся к оружейной стойке. Начал выбирать.

Рено смотрел ему в спину. Не чувствовал страха. Не уважения. Пока только непонимание.

Но в груди, глубоко, уже загоралась тонкая, едва заметная жилка.

Что-то новое. Может быть нужное.