Воспоминание IV

Улыбка, которую Григорий натянул на лицо, была тонкой и жёсткой как лезвие, отполированное до блеска и готовое пощекотать кожу соперника.

— Что вы, граф Маре, — произнёс он спокойно, — какие из Бениаров и Честеров враги? Посмотрите на карту: Капитоль и Карстхарт далеко друг от друга. А зачастую самые опасные враги сидят под боком.

В зале на мгновение потемнело, будто кто-то задул свечи. В глазах Маре мелькнуло смущение от того, что кто-то позволил себе ткнуть в его старую рану. Он сдвинулся, выдавив улыбку, и в ней было нечто слишком выученное, чтобы быть искренней.

Ричард поспешил поменять тему, чувствовав, что границы приличия дрогнули. Он указал рукой в сторону подиума:

— Граф привёз музыкантов из Карстхарта. Посмотрите, — проговорил он легко. — Их консерватория знаменита. Сегодня они выступают для нас.

На подиуме действительно собралась группа. Свет от люстр ловил на их волосах тот же золотистый блеск, что и в строгой прическе Григория. Некоторые из музыкантов были молодыми, другие с сединой в висках, были женщины и мужчины, все одеты в строгую, но красивую ткань. Их инструменты выглядели почти чужими в этом зале, как будто вынутыми из другого времени.

Маре, чувствуя, что его спасают от прямого столкновения, заговорил с гордостью:

— Я покровитель этой консерватории. Фундамент её заложил наш общий с вами предок, Григорий. Эти музыканты тщательно отобраны для вечера, они привезли лучшие программы, — граф Маре вымолвил это так, будто пытался подстраховаться от недоверия.

Но для Григория все прозвучало почти насмешкой. Воспоминания о детстве и о тех, кто тогда руководил распадом их дома, вновь пришли крупными волнами, и он почувствовал, как шевелится внутри старая воля не позволить боли замолчать.

Он решил продолжить провокацию, притворившись ностальгией:

— Было бы приятно услышать что-нибудь из национальной музыки Карста, — сказал он тоном, похожим на просьбу. — Иногда, — он сделал паузу, — иногда хочется придаться ностальгии по родным краям.

Его голос был лёгок, почти игрив, но каждое слово было рассчитано и точно брошенно. Он хотел увидеть, как Маре выйдет из уверенного дипломатического плана и покажет, чего стоит: готов ли он поддержать публичное проявление своей нации в столице, где старые обиды ещё живы.

Ричард, заметив напряжение, взглянул на Григория строго. Он знал пределы, которые нельзя переступать здесь и сейчас. Знал, что накалить чужое национальное чувство в сердце их столицы, значит подлить масла в огонь, которым можно было бы и самому обжечься.

— Нет, — сказал Ричард мягко, но твёрдо. — Это было бы неуместно. Хоть война между нашими домами уже давно прошедшее событие, но ввязывать национальную музыку Карста сюда, значит провоцировать тех, кто ещё не готов услышать её с миром. Понимаешь меня, Гриша? — слова Ричарда были предостережением, и теперь он смотрел на Григория так, будто пытался остановить руку, тянущуюся к острой кромке.

Григорий услышал отказ и почувствовал, как внутренняя пружина натянулась ещё сильнее. Часть его наслаждалась вызовом: показать, что он не боится старых ран. Другая часть — та, что жилась под опекой Ричарда — знала цену публичного конфликта. Он уловил в себе две силы, дерущиеся за контроль: один импульс вёл к откровенной расправе, другой к сохранению лица покровителя.

Он откусил залпом воздуха, как от горького зерна, и улыбнулся так, чтобы улыбка казалась добровольной капитуляцией.

— Понимаю, — проговорил он тихо. — Тогда пусть играют то, что не разрывает старых шрамов.

Ричард кивнул, и в этом кивке была благодарность — за приёмливость, которую он считал проявлением ума. Маре, в свою очередь, расплылся в улыбке, будто выиграл битву, о которой никто не помнил: он не был раскрыт как предатель в присутствии толпы. Его плечи опустились, и померкло напряжение лица.

Григорий, почувствовав, что разговор ускользает в сторону, сам сменил тему:

— В каком ключе вы говорили обо мне?

Ричард на мгновение приосанился, и по глазам его пробежала привычная оценка, та, что всегда сдерживала тепло отца-опекуна. Он отступил вежливо, и указал на графа, давая тому слово.

Маре поднял подбородок и посмотрел прямо на Григория, без той улыбки, что обычно прикрывает интересы.

— Я хотел представить вам свою дочь, Габриэлу, — произнёс он спокойно. — Она должна была быть здесь сегодня. Но ей внезапно стало не по себе, — его голос не дрогнул. — Она поднялась в свои покои на четвёртом этаже и сейчас отдыхает. Прошу вас не тревожить её сегодня.

Григорий заметил, как Ричард слегка напрягся. Взгляд их двоих на долю секунды пересёкся.

Он не сразу понял, к чему всё это ведёт. Слова Маре и заверения Ричарда не ложились в ту картину, что он себе выстроил перед этим. Его разум, привыкший к прямой линии, искал цель за формой и находил пустоту. Ричард и граф бросились в молчание, переглянулись, не чрезмерно, но так, чтоб никто не заметил больше, чем положено.

Маре поднял руку, как бы подчеркивая серьёзность своих слов, и продолжил тоном, где было и желание, и ожидаемая доля оговорки:

— Наследный принц и я давно стремимся укрепить союз между нашими домами, чтобы положить конец давнему противостоянию Карста и Леора. Стабильность нужна обеим сторонам.

Слова были выверены, но для Григория они прозвучали чуждо. Он не мог скрыть скептической гримасы, и Ричард мгновенно уловил это. Вытянутое, почти невидимое движение, и он встрял в разговор, рубя нить сомнения коротким, несмягчающим тоном:

— Это брак, Гриша.

Фраза упала тяжело. В ней не было уклончивости: Ричард произнёс её как господин, который называет вещи своими именами. Для Григорія это прозвучало как начало новой главы, но не той, которой он ждал. Его мысли слились в один момент, будто марш оборвал звук барабанной дроби, и он увидел перед собой сразу два образа: тучная дочь герцога Роше, на которую он почти смирился, и теперь дочь графа Маре. Его внутренний ландшафт изменился, как будто под ногами сместился камень, будто бы он теперь видел, что тропа ведёт в другую сторону.

Он слушал дальше, и слова Ричарда развернули картину: изначально принц обещал графу союз Габриэлы и Филиппа, но вмешался канцлер Габо, и настоял на браке Филиппа со своей дочерью.

Ричард нёс извинение в голосе, мягкое и одновременно деловое:

— Я прошу прощения, граф. Мне придется вас ненадолго покинуть. Нам с Гришей необходимо обсудить это в более уединённом месте.

Маре смотрел на него с лёгким озадаченным уважением. В его взгляде промелькнула искра, свидетельствующая о том, что игра продолжится, но правила слегка изменились. Он повернулся к Григорию, ожидая реакции на предложение, которое таилось под словами, и на то, что теперь в поле возможных союзов попала его семья.

Григорий ощущал, как пространство вокруг сжимается. Мысли перебегали друг за другом: ожидание сватовства к Роше, смятение при мысли о женитьбе на женщине, чьи размеры казались ему давящей силой, и вдруг поворот в сторону неизвестной ему дочери Маре. Ответ застрял где-то между горлом и памятью о поле боя. Он понял, что сейчас все зависит не только от него, решения, похоже, уже давно плетутся выше его головы.

Маре ожидал ответа, но Григорий будто замёр на месте. Его пальцы непроизвольно сжали край камзола, ткань под рукою была теплая, но твердость в ней не согревала. Лицо его, казалось, стало маской, тихой и без выражения, идеально подходящей для приема вежливых речей и одновременно скрывающей внутренний шторм.

Ричард не дал молчанию затянуться. Его рука скользнула по плечу Григория, жест и отеческий, и властный одновременно. Он наклонился чуть ближе и тихо бросил фразу одному из гвардейцев, стоявших поблизости, так, чтобы её не услышали лишние уши:

— Подготовьте тихое место на балконе, где мы сможем поговорить.

Командная интонация была едва заметна, но достаточно ясна. Гвардеец кивнул, и Ричард развернулся к Григорию, его взгляд теперь был мягче, но настойчивее.

— Пойдём, — сказал он. — Нам нужно обсудить это, вдали от шума.

Они отшагнули в сторону, и толпа, занятая праздником, легко пропустила их, не замечая тонких перемещений. Для Григория это было одновременно спасением и вызовом. Он последовал за Ричардом, который держал его за плечо мягко, но уверенно.

На пути к балконам Григорий думал о том, как легко меняется роль человека в чужих планах. Он видел, как лица вокруг — улыбки, приветствия, разговоры — складываются в декорации, за которыми прячутся интересы. И он чувствовал, что сейчас ему предстоит поднять занавес и посмотреть, кто управляет сценой. Сердце его колотилось ровно, но в груди сидел тот же страх оказаться фигурой, чьё движение предопределено кем-то другим.

Ричард молчал, ведя его через парадные залы к узкому коридору, а затем к дверям, что вели на балконы. Свет свечей играл на полированных плечах его плаща, и в этом свете Григорий увидел взгляд принца, в котором сочетались просьба и приказ. Зная Ричарда, он понимал: разговор этот будет не просто предложением, а проверкой на готовность принять не только почёт, но и то, что с почётом приходит.

Они вышли на балкон, где ветер трепал ткань занавесей, и город внизу гудел как живой организм. Здесь, на границе между залом и внешним миром, между публичным и личным, Григорий и Ричард остановились. Гриша вдохнул холодный воздух, и в нём прозвучало то, что он всегда старался удерживать — ясность перед делом.

— Я рад, что ты вернулся, Гриша. Но что это за спектакль ты решил устроить перед Маре? — спросил Ричард тихо, и в его голосе было больше недовольства, чем ожидалось.

Григорий почувствовал в груди неловкость от того, что привлёк лишнее внимание, и на мгновение он понял, что сам не до конца осознавал, как вел себя в зале. Усмешка его была громче обычного, вопросы провокационнее, чем он планировал.

Он глубоко вдохнул, и воздух снаружи показался чище, чем внутри зала. Холод пронзил через ткань плаща, и это охлаждение помогло привести мысли в порядок. Григорий опустил глаза, поправил очки, будто восстановление геометрии на переносице могло вернуть порядок и в голове.

— Прошу прощения, — сказал он искренне. Слова получились простыми, без показной учтивости. — Я, кажется, не заметил, что делаю.

Ричард чуть повернул голову и посмотрел на Григория так, будто оценивая не простую оплошность, а готовность к ответственности.

Григорий собрался с голосом и сказал ровно, но с оттенком удивления:

— Почему Маре? Почему именно их семья? Я слышал, что вы думали о семье Роше. Я думал, что вы подумаете о доме Роше. Мне казалось логичным их положение, связи...

Ричард усмехнулся, лёгко, почти по-отечески. Этот звук не был насмешкой, скорее инициативой разрядить напряжение.

— Почему вдруг ты решил, что я хотел бы связать тебя с ними? — спросил он, поднимая бровь. — Ты видел дочь герцога Роше, да? Неужели подумал, что я выберу именно её?

Григорий не стал отвечать словами, напротив, он показал руками, расставив ладони в стороны, словно чертя на воздухе ширину и рост. Жест получился невольным и точным: он изображал ту самую женщину, огромную и внушительную.

Ричард засмеялся, тёпло и неожиданно, этот смех звучал как удар благожелательной ладони по плечу.

— Никогда бы, — сказал он, и в тоне не было ни злобы, ни издёвки. — Никогда бы не выдал тебя за эту громаду. Я не желаю тебе такого зла.

Григорий почувствовал, как напряжение в груди сонно спустилось вниз. Смех принца снял часть обвинения, и сам он невольно усмехнулся в ответ.

Он улыбнулся про себя со слабой ироничной усталостью. Мысль о собственной тревоге, о том, что он сам мог прийти к таким выводам, казалась одновременно смешной и прискорбной. Раньше он привык считывать положение вещей по меткам чужих интересов, теперь же понял, как легко дозволяет себе ошибаться, когда сердце уязвимо от усталости и ожидания.

— Значит, — проговорил он и чуть повернул лицо к Ричарду, — почему все же семья Маре? Что в них такого, чего нет у других?

Ричард теперь держал руку на его плече так, словно хотел удержать не только тело, но и беглую линию мыслей. Голос его был тих и ровен, но в нём чувствовалась та же властность, которой он останавливает язык спорщика на совете.

— Скажи прямо, Гриша, — произнёс он, — что ты помнишь о той войне пятнадцатилетней давности? Без прикрас. Честно.

Вопрос был прост и страшен одновременно: попросить перебрать в уме рану и выбрать, какие края обнажить. Григорий почувствовал, как ладони чуть похолодели. Воздух на балконе стал острым, и в нём каждая мысль становилась острее.

Он собрал слова, говорящиеся обычно без участия чувств, как доклад.

— Тогда мой отец, король Карста, начал движение на восток. Он стремился расширить влияние, — он проговорил это ровно, будто пересчитывал части эпитафии. — Столкнулся с армией Леора. Конфликт разгорелся так, что оба войска превратились в рубильню, самая кровавая война в нашем краю.

Ричард кивнул. В его взгляде было тихое подтверждение, а голос дополнил:

— Ужасная война. Она могла стать ещё ужаснее. Тот перелом, что случился тогда, едва не разом сокрушил оба берега. И то, чем ты руководил у Саусгейта, показалось бы тебе детской игрой.

Григорий слушал, и слова Ричарда подействовали на память. Зазвучало то, что лежало глубоко и горько. Григорий не собирался сдерживаться. То, что копилось в нём годами — не просто память о поражении, но тяжесть утрат и запах металла той ночи — вырвалось наружу, как будто у него кто-то отодрал крышку ржа­вого сундука.

— Именно вы сами подкупил Маре, — выплюнул он, не думая о приличии. — Вы знали, что он перевернёт позиции в тылу. Он вонзил нож в ряды моего отца. Маре ответственен за смерть моих братьев и сестер. Он продал нас. Он... — последние слова сгорели в горле, и голос треснул. Глаза его налились влагой, но он не отводил взгляда. В них светилась не только ярость, но и ребенок, у которого отняли дом.

Ричард не отстранился от резкости обвинения. Наоборот: он приблизился, и прикосновение его руки к щеке Григория было нежным, почти испуганным. Этот жест остановил порыв, его тепло как заплатка на платье, порванном на ветру. Ричард говорил тихо, так, будто произнесённое должно было лечь молоком на рану.

— Хватит, — прошептал он, и в голосе слышалось усталая забота. — Хватит, Гриша. Ты не должен тянуть за то, что уже проржавело.

Его ладонь скользнула по щеке, как по открытому пергаменту, и на мгновение взгляд Ричарда был полон того, что обычно скрывают за официальными речами: сострадание, которое не снимает вины, но умеет держать человека в руках. Он говорил далее, тихо и ровно, словно пересказывал давно известную легенду, но в каждом слове мерцала правда, которую нельзя было отвергнуть.

— Помнишь ли ты, — начал он, — что обещал Филипп Второй? Он хотел, чтобы наследников Карста не осталось. Я тогда пошёл против этого. Я настоял: плен — да, но не убийство. Я забрал тебя у тех, кто хотел стереть твоё имя. Я помню, как взял тебя на руки. Тебе было семь лет, ты дрожал, но держался так, будто уже тогда твоё тело знало свой порядок. Я помню, как мы прятали тебя от придворных, ненавидящих одно упоминание твоей нации. Тогда ты был упрям, но тих. Я видел в тебе не только пленника, но и сына.

Слова Ричарда скользили по Григорию и приводили в памяти те редкие, светлые кадры детства, которые иногда казались почти постыдной роскошью: ночи у огня в доме принца, бархатная одежда, взгляд, которым Ричард награждал его в мире, где уважение приходило только за кровь и меч. Эти воспоминания расплывались, как тёплое солнце на холодной коже, и Григорий позволил себе почувствовать их, хотя это и было непривычно.

Он знал, как тепло было в ладонях Ричарда, когда тот поднимал его. Вспомнил, как тот однажды принес ему деревянного солдатика. Всё это не убирало боль, но давало опору, которую нельзя было списать.

Ричард продолжал, и его голос стал тихим рассказом, который не требовал ответа, потому что уже содержал в себе объяснение и просьбу:

— Я знаю, что ты ненавидишь Маре. Но он отплатил за свои деяния. И отплатил жестко. Конечно, его плата не вернёт тебе тех, кого ты потерял. Я прошёл через это и помню: были дни, когда мне хотелось разрушить всё в ответ. И я не мог. Зато я выбрал другой путь.

Эти слова звучали как попытка унять вулкан, но у Григория вулкан снова пробудился. Он смотрел на Ричарда и пытался понять: если граф Маре действительно поплатился, то чем именно. Его сердце сжималось не от мщения, а от неясности. Несправедливость казалась ему почти реальнее справедливости, потому что она была ясна и жестока.