Воспоминание VII

Григорий ступил на балкон и тотчас почувствовал, как сердце, до того шедшее ровно, изменило ритм. Это было не то учащение, какое было перед боем, не то напряжение, что приходит за мгновение до выстрела. Здесь, у двери, в тесном пространстве между залом и садом, в нём поднялось иное волнение, короткое, почти досадное, от которого стало неловко дышать. Он даже на миг подумал, не слишком ли много вина всё ещё держится в крови, но это объяснение не подходило. После всех прежних встреч, после салонных разговоров, улыбок, неловких комплиментов и даже тех редких романов, что бывали у него ещё во время службы, он никогда не стоял перед женщиной с таким странным, почти подростковым трепетом. Там, прежде, всё было проще: лицо, жест, любопытство, иногда скука, иногда привычка. Теперь же он ловил себя на том, что смотрит на дверь, как на черту, за которой может открыться что-то неучтённое и потому опасное.

Рыжеволосая девушка стояла к нему спиной, облокотившись о перила, и в её позе было так много спокойствия, что оно казалось нарочитым лишь для того, кто сам не умеет быть спокойным. Бордовое платье тёмно ложилось по фигуре, не крича о себе, а лишь вписываясь в ночной сумрак балкона, в красноватый отсвет из зала и в чёрную глубину сада. Её рыжие волосы не были уложены с той тщательной гладкостью, что любили придворные дамы, отдельные пряди выбивались у висков, мягко трогали шею и плечо. По наклону головы Григорий понял, что она занята садом, а не людьми внутри, не музыкой, не теми, кто мог бы сейчас толкаться в зале, а именно садом, его тёмной неподвижностью, прудом и редкими огнями у воды.

Он прошёл к перилам медленно, стараясь не выдать того, как внимательно прислушивается к каждому её движению. Камень под сапогами был чуть влажным, в воздухе тянуло прохладой ночи, и отсюда, с высоты, зал уже не казался таким ослепительным. Григорий остановился рядом и позволил себе рассмотреть её боковым взглядом. Она не повернулась, не показала ни торопливого интереса, ни досады. Даже дыхание её казалось выровненным, будто его присутствие не меняло для неё ничего существенного.

Он положил руки на перила и, подражая её позе, тоже облокотился, чувствуя при этом, как всё это выходит у него неестественно. Холодное спокойствие, которое он обычно держал легко, на этот раз оседало на нём неровно, как плохо подогнанная одежда. Григорий несколько раз украдкой коснулся пальцами края перил, потом собственных рукавов, потом посмотрел вниз на сапоги, точно там могло обнаружиться объяснение его неловкости. Его золотые глаза, привыкшие выхватывать слабые места в строю, сейчас не могли найти слабость в этой девушке. Она стояла слишком ровно, слишком закрыто, и от этого его собственная растерянность делалась ещё заметнее.

Наконец незнакомка нарушила молчание первой, не поворачивая головы:

— Не томите. Вы, должно быть, пришли извиняться за отца.

Она произнесла это спокойно, без яда, но в самой интонации уже скрывалось острие. Григорий на мгновение замер. Его взгляд чуть сместился к её плечу, потом обратно к саду. Он не сразу нашёл ответ, потому что в первые секунды хотел было возразить резко, но сдержался:

— Граф Маре не отец мне, — сказал он наконец, с заметным, едва ли не нарочитым презрением к самому упоминанию графа. — И никогда им не был. А за его манеру держаться он ответит сам. Я не привык расплачиваться за чужую грязь.

На последних словах девушка впервые повернула к нему голову. Не полностью, лишь настолько, чтобы он мог уловить её профиль, затем и глаза. Она не изменила выражения лица, холод остался при ней, но теперь Григорий видел её иначе. Её глаза были в самом деле золотыми, тёплым живым блеском металла в темноте. Овал лица был чистым и строгим, скулы мягко очерченными, а черты удивительно аккуратными, слишком правильными для той резкости, с какой она ударила Маре. В свете, идущем из зала, её лицо казалось спокойным и чужим, в нём не было ни просьбы, ни страха, ни желания нравиться.

Она приподняла подбородок чуть выше, будто речь о графе уже наскучила.

— Тогда зачем вы пришли? — спросила она.

Григорий на миг замолчал. Он снова перевёл взгляд на свои сапоги, потому что смотреть прямо в её глаза оказалось труднее, чем он ожидал. Неловкость не отступала, а напротив, с каждым её жестом она становилась ощутимее. У него возникло почти детское желание выпрямиться ещё сильнее, скрыть эту внутреннюю сбивчивость привычной выучкой, но выправка не помогала. Он сам не понимал, зачем оказался здесь так настойчиво, так стремительно, почему не оставил её Фрил, почему не ограничился наблюдением издали. И всё же ответ был нужен, пусть даже неполный.

— Я… сам не вполне понимаю, — сказал он, и это признание прозвучало почти досадно. — Но ваше поведение задело моё внимание. Я видел, как вы ударили графа Маре. И мне хочется знать, почему его манера вызвала у вас именно такую реакцию.

Девушка слушала его, не перебивая. Затем снова отвернулась к саду, и Григорию пришлось терпеливо ждать, пока она подберёт ответ или хотя бы решит, что ответить. Это молчание не было пустым, а наоборот, будто уплотняло воздух между ними. Из зала доносились отголоски вальса, тонкие и далёкие, где-то внизу смеялся кто-то из гостей, и звук этот, долетая сюда, терялся в ночи.

— Вы удивились удару? — произнесла она наконец, не глядя на него. — Тогда вы плохо знаете таких людей, как ваш граф.

Григорий медленно выдохнул. Он не стал спорить. Его пальцы крепче сомкнулись на перилах.

— Я знаю его достаточно, — ответил он. — И именно потому спрашиваю.

Она вновь обернулась, и теперь уже полностью. Григорий видел её лицо целиком. Свет из зала очертил теплую линию на щеке, сделал глаза ещё ярче, а тень под ресницами глубже. Она стояла перед ним с такой неподвижностью, будто сама выбирала, сколько именно показать. И в этой сдержанности было нечто, что лишь усиливало его убеждение: перед ним не простая гостья, не случайная спутница делегации, не женщина, которая могла бы без причины броситься на влиятельного человека в зале Алого замка.

Он почувствовал, как в груди снова шевельнулось то настойчивое, почти колкое знание, которое уже сопровождало его с момента их первой встречи. Она не та, за кого себя выдаёт. В её манере держаться было слишком много выучки для человека, оказавшегося здесь по чистой случайности. И слишком много выдержки для самозванки, но в то же время слишком явная трещина в этой выдержке, чтобы списать всё на аристократическое воспитание. Он видел перед собой не маску, а плохо закреплённую личину, под которой что-то упорно сквозило наружу.

Григорий чуть наклонил голову, не отрывая от неё взгляда.

— Я не стану притворяться, — сказал он тише. — Ваш поступок заинтересовал меня. Слишком многое в нём не сходится. И если вы действительно не из тех, кем представились, то мне нужно понять, кто вы на самом деле.

Он ждал реакции, зная по опыту, что после таких фраз люди либо вспыхивают, либо закрываются, либо начинают лгать ещё усерднее. Но девушка не отступила. Она только смотрела на него своими золотыми глазами, и в этом взгляде уже не было безразличия, а только холодная оценка, внимательная и точная. Григорий понял, что разговор начался по-настоящему, и что дальше ни одна из сторон уже не сможет прятаться за вежливыми оборотами.

Рыжеволосая девушка не ответила сразу. Она стояла на прежнем месте лишь миг, потом с неожиданной лёгкостью отделилась от тёмного края балкона и пошла к нему, и это движение оказалось куда более прямым, чем он ожидал. Григорий следил за её шагами почти с настороженностью: бордовое платье скользнуло вперёд, свет из зала коснулся его складок, и золотой отблеск в её глазах стал заметнее. Он уже собирался вновь заговорить, выровнять ход беседы, поставить между ними привычную дистанцию, но она подошла слишком близко, настолько, что он уловил её дыхание, тёплое и короткое, с едва заметным ароматом ночного воздуха и чего-то травяного.

Это сбило его сильнее любого взгляда. В груди у него снова неровно забилось. Он чувствовал этот ритм почти физически, будто под рубашкой завёлся маленький, торопливый барабан, и от того становилось досадно: не от страха, не от опасности, а от той лишней живости, которая не поддавалась его обычной выучке. Девушка смотрела прямо на него, не моргая, и в её лице не было ни смущения, ни торжества, только холодная, точная внимательность. А затем она вдруг схватила его за одежду, пальцы вцепились в ткань у груди, и он не успел ни отстраниться, ни сказать хоть что-нибудь.

Она притянула его ближе. Это произошло резко, но без грубости. Григорий почувствовал, как собственное дыхание сбилось, и сердце ударило ещё сильнее. В этот миг все лишние звуки балкона — далёкая музыка, гул зала, шорох листвы в саду — будто отошли на край сознания. Осталась только её рука на ткани и расстояние между их лицами, слишком малое для спокойствия.

— Вы слишком много выпили, — сказала она ровно.

В её голосе не было ни насмешки, ни злости. Это звучало почти сухо, констатацией факта, от которой становилось ещё неприятнее. После этого она отпустила его одежду и, не давая ему удержать прежнюю близость, мягко, но ощутимо оттолкнула его ладонью в грудь. Григорий сделал шаг назад, затем ещё один, и она сама отошла, вновь оставив между ними дистанцию, удобную для разговора. Движение вышло спокойным и точным, а потому особенно досадным для него. Он чувствовал себя не столько отвергнутым, сколько неуклюжим, пойманным на неловкости.

Только теперь он в полной мере осознал, сколь много вина и жара вечер утащил в его голову. До этого ему казалось, что он держится ровно: да, в саду он смеялся больше обычного, да, в бокале не отказывал себе, да, в компании братьев позволил себе лишнюю мягкость. Но сейчас, рядом с этой женщиной, пьянство вдруг проявилось в каждом лишнем движении. Он ощутил это в плечах, в тяжести в висках, в том, как слишком медленно подбираются мысли. Григорий даже скользнул взглядом по сторонам, на стекло двери, на тёмный сад, на край занавеси, будто там могло быть написано, каким же глупым он сейчас выглядит. От этого ощущения хотелось поскорее сменить направление беседы, перевести разговор туда, где он снова почувствует под ногами твёрдую землю.

Он коснулся пальцами перил, чтобы занять руки, и спросил с осторожностью, стараясь звучать так, словно всё ещё владеет собой:

— Рука не болит?

Девушка приподняла бровь и на миг замерла. Потом подняла обе ладони на уровень груди, словно проверяя их взглядом.

— Какая именно? Я уже и не помню, какой ударила.

Григорий чуть опустил голову, чтобы не выдать улыбку слишком рано, и ответил почти сразу:

— Правая.

Она на секунду задумалась. Тонкая линия её губ дрогнула, но не разомкнулась. Затем она спокойно признала, уже без прежнего холода, хотя и без мягкости:

— Значит, правая. Да. Меня учили драться. Я знаю, куда и как бить.

Эта фраза должна была звучать уверенно, возможно даже дерзко, но Григорий уловил в ней не гордость, а привычку, вложенную слишком рано и слишком крепко. И потому он отмахнулся от её попытки поставить точку. В голосе его уже не было прежней неловкости, только практическая настойчивость человека, который привык приказывать не из упрямства, а из заботы о последствиях.

— Всё равно вам следует показаться лекарю, — сказал он. — Пусть осмотрит руку и даст нужные мази. Поставленный удар — это хорошо, но на кулаке может остаться неприятный ушиб. Не стоит тянуть.

Она посмотрела на него с явным утомлением, будто подобные замечания слышала не раз и каждый раз с одинаковой досадой. Затем медленно закатила глаза. Это было так выразительно, так по-человечески и так бесцеремонно, что Григорий вдруг не удержался от короткого смешка.

У него сам собой смягчился взгляд. Смех вышел тихим, почти беззвучным, но в нём была та редкая лёгкость, которая приходит не от вина, а от чужой прямоты. Он не ожидал, что девушка позволит себе такую простую, почти домашнюю реакцию, и именно поэтому она его рассмешила. В ней не было придворной меры, она не старалась понравиться, не подбирала нужный тон, а просто показывала, что думает о его заботливости. И, странным образом, это оказалось приятнее, чем вежливая благодарность.

— Лучше побеспокойтесь о себе, — сказала она ровно. — А не обо мне.

Григорий чуть приподнял бровь. Он уже собирался возразить, но она продолжила раньше, чем он успел подобрать нужную интонацию:

— И всё же, какова ваша роль во всём этом фарсе? Почему вы решили, что это вас касается?

Григорий на мгновение замолчал. Он действительно не подумал об этом до конца. Пока он шёл к ней, пока смотрел, как граф Маре хватал её за запястье, всё казалось простым. Но теперь, когда она спросила прямо, его собственное место в случившемся вдруг стало менее ясным.

Он стоял у перил, глядя куда-то в пустое пространство, где мысли обычно выстраиваются ровнее. Он привык видеть себя не отдельно от действия, а внутри него: на марше, у карт, в коротком споре среди офицеров, в любой ситуации, где требовалась ясная рука. Но здесь всё было иначе. Он был не только зрителем сцены, не только тем, кто вмешался, не только тем, кто не сдержал интерес. Он словно оказался в положении человека, который вошёл в чужую комнату и ещё не понял, должен ли уйти, остаться или забрать с собой часть того, что увидел. И от этого собственная уверенность стала тоньше.

Григорий перевёл взгляд на её лицо и ответил уже спокойнее:

— Я не мог пройти мимо, когда увидел девушку в беде. У меня есть свои представления о том, что допустимо, а что нет. Когда граф Маре поднял на вас руку, я счёл нужным вмешаться. Вот и всё.

Девушка посмотрела на него чуть дольше, чем требовалось для ответа, а потом тонко, почти насмешливо изогнула губы.

— Ах, вот оно что. Передо мной самый благородный джентельмен вечера.

Григорий слегка наклонил голову, будто принимая укол, но не давая ему войти глубже.

— Позвольте, — сказал он с тихим упрямством. — Я всего лишь обычный мужчина, уважающий себя и старающийся не проходить мимо очевидной грубости.

Она ничего не ответила сразу. Молчание снова легло между ними, но теперь оно было иным. Уже не тяжёлым, а скорее внимательным, почти выжидательным. Григорий чувствовал, как снаружи, за стеклом и в зале, продолжается музыка, как где-то далеко двигаются пары, как ломается и вновь собирается вечер. Но всё это теперь существовало на расстоянии, будто кто-то прикрыл его ладонью. А здесь, на балконе, в узком круге света, оставались только они двое и тонкая полоса разговора, которую каждый держал по-своему.

Григорий не любил такие паузы. Они давали слишком много места тому, что человек предпочёл бы удержать внутри. В такие мгновения он невольно начинал внимательнее чувствовать собственное тело: плечи, тяжесть очков на переносице, сухость во рту после вина, прохладу ночного воздуха на коже. И вместе с этим приходило другое, более неприятное: необходимость смотреть на себя со стороны. Кто он в этой ситуации? Военный, случайно втянутый в чужой вечер? Мужчина, которому стало слишком интересно лицо незнакомки? Или тот, кому трудно оставить чужую дерзость без ответа, потому что она слишком напоминает что-то в нём самом?

Тишину прервала она.

— Вам одиноко? — спросила девушка.

Вопрос застал его не грубостью, а своей прямотой. Григорий на миг даже не понял, что именно она имела в виду. В нём сразу же поднялось несколько возможных смыслов. Она спрашивает о делах сердцечных? О круге женщин, с которыми он бывает? О том, нет ли у него кого рядом, с кем можно поговорить без этого напряжённого дворцового воздуха? Или она просто полагает, что он подошёл к ней потому, что ему не с кем было занять вечер, и теперь проверяет, не угадала ли?

Он не спешил отвечать. Вместо этого чуть повернул голову и посмотрел на неё сквозь очки, будто стараясь прочесть не только её лицо, но и намерение за этим вопросом.

— Я похож на одинокого человека? — спросил он наконец.

Девушка чуть отступила от перил и, скрестив руки на груди, ответила с той же спокойной уверенностью:

— Похоже, что да. Особенно если учесть, что вы из Карста.

Григорий едва заметно напрягся.

Она продолжила, не давая ему возможности сразу уйти в защиту:

— Златоглазый карсианин в самом центре Капитолия. Наверное, вам здесь не так уж легко. У карсиан и леорцев долгая вражда, сколько бы сейчас ни пытались её пригладить. И двор, думаю, не всегда принимает вас тепло.

Григорий медленно вдохнул. Эта девушка говорила без злого умысла, но её точность всё равно задевала. Она видела слишком много и слишком быстро. Он не любил, когда посторонние читали в нём то, что он не произносил. И всё же первое желание — резко оборвать, возразить, поставить точку — он подавил. Вместо этого ответил с внешним спокойствием:

— У меня много друзей при дворе. В Капитолии ко мне относятся достойно. Вы преувеличиваете.

Он произнёс это ровно, даже почти уверенно. Но внутри, под этой ровной корой, что-то неприятно сжалось. Он вспомнил, как в первые годы в армии старшие офицеры смотрели на него не в лоб, а вскользь, с тем выражением, которое не требует прямого оскорбления, потому что само по себе достаточно ясно. Он вспомнил усмешки за спиной, слишком тихие, чтобы на них можно было ответить официально, и слишком ясные, чтобы не слышать. Вспомнил первые выезды из замка в город в далеком детстве, когда на него оглядывались улицы, будто он был чем-то лишним в гладкой городской ткани.

Но всё это он оставил при себе. Иначе ответ вышел бы длиннее, честнее и куда уязвимее, чем следовало. А он не хотел показывать этой женщине лишнюю трещину.

Она же смотрела на него спокойно, не торопясь принимать его слова за истину. В этой паузе было что-то почти опасное: не угроза, нет, а возможность, что она угадает больше, чем он готов показать. Григорий чувствовал, что перед ним стоит человек, который не боится задавать лишние вопросы, и потому сам понемногу начинает выдавать лишнее.