Воспоминание IX

Григорий увёл Филиппа к дереву у самой воды, туда, где корни старого ствола выпирали из земли и тёмная трава глушила шаги. Здесь шум сада уже не ложился сплошной волной, а распадался на отдельные звуки: далёкие приказы, шорох плащей, приглушённые возгласы тех, кого не подпустили ближе. Дерево стояло между ними и озером, и его густая крона разрезала свет фонарей на неровные пятна. Григорий хотел именно этого, тишины, в которой можно было бы, наконец, не смотреть на собравшихся рыцарей и не чувствовать чужих ушей.

Он резко остановился и повернулся к Филиппу.

— Ты идиот, — сказал он негромко, но с той твёрдостью, которая делала его тон неприятным. — Кричать на всю округу и ссориться с Джонатаном в такой момент, только тебе в голову придёт.

Филипп стоял, чуть сутулясь, с разбитой губой и пятнами крови на подбородке. Он только махнул рукой, отгоняя от себя не столько упрёк, сколько саму тяжесть разговора. В этом жесте было раздражение, усталость и что-то детское, упрямое. Он провёл тыльной стороной ладони по рту, сморщился и сплюнул в траву, будто хотел выбросить вместе с кровью всё, что его здесь удерживало.

Григорий не дал ему уйти в молчание.

— То, о чём ты говорил, — произнёс он после короткой паузы. — Что за чушь ты нёс про Джона?

Он говорил так, будто не знал ничего о сегодняшнем разговоре с Ричардом, будто не слышал, как наследный принц в полутемном балконе признался в том, что хотел бы видеть своим преемником именно Джонатана. Григорий держал лицо ровно, но внутри каждое слово тянуло за собой неприятный след. Сейчас он предпочитал не выдавать того, что знает. С Филиппом проще было начинать с чистого листа и вытаскивать всё постепенно, не давая разговору сразу свернуть в обиду.

Филипп не ответил сразу. Он только махнул ещё раз, коротко, почти зло, будто отмахнулся от назойливой мухи. Потом опустился на траву у корней дерева, сперва тяжело, а затем с таким выдохом, словно впервые за весь вечер вспомнил, что вообще способен дышать. Он сел, вытянув одну ногу и согнув другую в колене, и Григорий увидел, как из него медленно уходит горячка драки. Плечи Филиппа опустились, пальцы перестали судорожно сжиматься, а глаза начали смотреть уже не в одну точку, а на всё вокруг сразу. Это был не покой, но спад после вспышки. Та фаза, когда человек ещё не способен говорить разумно, однако уже не рвётся вперёд.

Филипп поднял голову и хрипло сказал:

— Канцлер Габо передал мне информацию о заговоре Джона.

Григорий медленно прищурился.

— Какую именно информацию? — спросил он.

Филипп усмехнулся без веселья, и уголок его рта болезненно дёрнулся от трещины.

— Не притворяйся, Гриша. Ты же видел всё. Я сам давно замечал, что отец ведёт себя странно. Как только Джон вернулся из-за границы, Ричард почти перестал давать мне серьёзные поручения по замку. Часть дел он свалил на Джона. И не на неделю, не на месяц. Постоянно.

В голосе Филиппа была та обида, которую невозможно отшутить. Она лежала глубоко, не на поверхности. И это было заметно по тому, как он не смотрел прямо на Григория, а всё время сбивался взглядом куда-то в сторону озера, будто там была не вода, а ответ, который ему так и не дали.

— Это ничего не значит, — сказал Григорий спокойно. — Возможно, твой отец просто решил дать тебе больше свободы. Времени на свои дела, на воспитание ребенка. Джон вернулся и взял часть обязанностей, вот и всё.

Филипп усмехнулся уже почти зло.

— Конечно. Конечно, это всё ничего не значит.

Он поднял голову, и в его взгляде на миг мелькнуло то горячее, упрямое раздражение, которое Григорий помнил с детства. Но теперь оно было более тяжёлым. В нём уже сидела не только злость, но и унижение. Филипп ненавидел, когда его оставляли в стороне, ненавидел неясность, ненавидел тень над собственной ролью. И сегодня эта тень, кажется, дошла до него в полный рост.

— Канцлер Габо помог мне, — продолжил он, уже тише, словно неохотно возвращаясь к неприятному. — Он передал мне записку. Сказал прийти в назначенное время в назначенное место и спрятаться. Я так и сделал. И стал невольным свидетелем того, как он спорил с отцом.

Григорий наклонился ближе, чтобы лучше слышать. В голосе Филиппа теперь звучала не только досада, но и нечто более болезненное. Не ярость, а обида, в которой есть усталость от повторяющегося недоверия. Григорий хорошо знал этот тон. Он не раз слышал его у людей, которых в нужный момент забывали позвать к столу.

Филипп потер лоб, будто хотел стереть с кожи сам вечер.

— Я давно понимал, что Ричард толкает Джона в совет, — сказал он. — Но я сам никогда не получал от отца ни одного приглашения туда. Ни одного. Понимаешь?

Григорий ничего не ответил, и Филипп продолжил быстрее, почти спотыкаясь о собственные слова:

— В тот вечер я услышал, как отец признал это. Прямо при канцлере. Он сказал, что хочет видеть своим наследником не меня, а Джона.

На этих последних словах Филипп замолчал, и тишина между ними стала плотной, почти осязаемой. Григорий не сразу поднял глаза. Внутри у него что-то тихо, но тяжело шевельнулось. Он уже слышал это сегодня, но из уст Ричарда это прозвучало иначе, спокойнее, мягче, с той откровенностью, которую люди иногда позволяют себе только в редкой тишине. Сейчас же, из уст Филиппа, это отзывалось совсем по-другому, не как политическая мысль, а как личное поражение.

Григорий вновь вспомнил тот разговор на балконе. Вспомнил взгляд Ричарда, в котором было меньше официальной осторожности и больше изношенной правды.

Он смотрел на Филиппа и понимал, что тот не врал. Не в этой части. Слишком остро, слишком с обидой было сказано. Филипп мог горячиться, мог перегибать, мог рвать воздух вокруг себя, но не сейчас. Сейчас он был слишком ранен, чтобы выдумывать так ровно. И это делало всё только хуже.

Григорий ещё некоторое время сидел рядом с Филиппом, пока тот не перестал сжимать пальцы так, будто собирался вновь вцепиться в кого-нибудь. Трава у корней дерева была примята, на листьях лежал холод ночи, и только изредка сквозь шум сада прорывались отдалённые распоряжения гвардейцев. Филипп молчал, дышал тяжело и неровно, упрямо глядя куда-то в темноту у воды. Потом Григорий поднялся и, не спрашивая больше ничего, протянул ему руку.

Филипп посмотрел на неё с досадой, будто сама необходимость чьей-то помощи оскорбляла, но всё же ухватился и встал. Движение вышло резким, он качнулся и тихо выругался сквозь зубы. Григорий не стал его жалеть. Он только коротко оглядел лицо друга, разбитую губу, высохшую кровь на подбородке, и внутренне отметил, что тот уже не рвётся драться, а значит, с ним можно идти дальше, не опасаясь новой вспышки.

— Пойдём, — сказал Григорий.

Филипп не ответил, лишь мотнул головой и пошёл рядом. Они миновали отрезок сада молча, а затем Григорий повёл его к боковому входу, откуда ближе было добраться до внутренних покоев. В ночном свете Алый замок казался особенно мрачным и тяжёлым, будто в камне его и вправду оставалась давняя жара, давно остывшая, но не вымершая до конца. По ступеням тянуло холодом, скользила тень от стены, и чем выше они поднимались, тем тише становился сад за спиной. Всё, что произошло у озера, теперь казалось далёким, но не исчезло, а лишь ушло вглубь.

Филипп шёл рядом уже тише, чем несколько минут назад. В нём ещё жила сердитая дрожь, но она перестала рваться наружу каждым движением. Григорий вёл его по коридорам Алого замка почти на ощупь. Камень под ногами был холоден, стены тянули на себя свет редких ламп, и всё вокруг казалось чуть менее праздничным, чем внизу. Коридоры уже знали о случившемся: где-то впереди шептались слуги, где-то торопливо отступали тени, и даже воздух здесь стоял натянутый, будто в нём ещё не успели развязаться последние ноты скандала.

Филипп на ходу несколько раз провёл ладонью по губе, ощупывая рану, и всякий раз морщился. Григорий не вмешивался. Он только держал темп, выводя его туда, где тот сможет хотя бы умыться и переодеться, прежде чем появляться перед высшим светом. У дверей покоев Филиппа их уже встретил один из служителей, с бледным лицом и скомканным поклоном, но Григорий не стал его задерживать. Он передал Филиппа на руки прислуге так сухо, словно возвращал вещь, которая временно вышла из строя, и это помогло не сорваться в лишние слова.

— Умойся, — сказал он Филиппу. — И не вздумай больше ввязываться в драку, пока не разберёшься хотя бы со своими мыслями.

Филипп хотел огрызнуться, но только тяжело выдохнул и махнул рукой, отвергая и заботу, и упрёк сразу. В нём ещё кипела обида, но она уже не искала выхода через крик. Григорий задержался на миг у порога, глядя, как служитель бережно принимает принца под локоть, и затем повернулся обратно к лестнице. Ему не нравилось оставлять Филиппа в таком состоянии, однако выбора не было, ведь в замке всегда находилось что-то важнее личной неловкости, и сейчас этим чем-то был король.

Он спустился ниже, минуя коридоры, где уже слышался сдержанный скрип доспехов и короткие приказы гвардейцев. Когда Григорий вышел к более широкому переходу, его уже ждали Ричард и Джонатан. Они стояли не рядом, а чуть врозь, словно драка молодых принцев всё ещё разделяла пространство, хотя внешне оба уже успели собрать себя в более приличную форму. По лицу Ричарда было видно, что он знает о случившемся. Это знание лежало на нём тяжело и привычно, без удивления. Он смотрел на Григория коротко, почти строго, но без укора, так смотрят на того, кто вовремя выполнил неприятную работу.

Джонатан держал взгляд в сторону. Он уже немного отрезвел, и это делало его молчание только заметнее. Чёрные волосы растрепались у виска, на щеке ещё проступала краснота, а руку он держал за собой так осторожно, будто не хотел лишний раз напоминать о бинтах. Белая повязка на кисти была свежей и чистой, кровь уже не проступала в ней так сильно, как раньше. Григорий отметил это мгновенно и понял, что рана, хотя и неприятная, не стала серьёзной. Это чуть ослабило внутреннее напряжение, но не сняло его полностью.

Ричард не стал ходить вокруг да около. Он сделал шаг вперёд и коротко бросил:

— Сейчас мы отправляемся встречать короля. Он прибудет с минуты на минуту.

Григорий понял сразу, что Ричард берёт его с собой не случайно. Это был не просто вызов к встрече, а приглашение в круг, где его присутствие должно было что-то значить. Возможно, обозначить сторону. Возможно, показать королю, что всё под контролем. Возможно, заставить его предстать перед стариком не чужим, а как человек дома. От этого понимания на плечи легла знакомая тяжесть. Григорий любил ясность, но не любил, когда его ставили на место без предупреждения.

Он пошёл следом за Ричардом, чувствуя, как рядом ступает Джонатан. Гвардейцы сопровождали их по обе стороны, и от их шагов по камню шёл ровный гул. Григорий сбавил темп ровно настолько, чтобы поравняться с Джоном, и чуть наклонился к нему.

— Филипп много чего наговорил, — прошептал он, не глядя прямо на него.

Джон едва заметно усмехнулся краем рта, но тут же снова погрузил взгляд в сторону.

— И ты ему поверил? — спросил он тихо.

Ричард шёл впереди, не вмешиваясь в их разговор. Его спина оставалась прямой, а походка торопливой. Он был занят чем-то своим, и Григорию это не нравилось. В такие минуты принц обычно думал не о мелких ссорах, а о том, как сделать следующий ход.

Григорий не ответил на вопрос Джона. Вместо этого он спросил сам, с той прямотой, которая не любит откладывать неприятное:

— Кто начал первым? Кто кого ударил?

Джон слегка повернул голову. На лице его мелькнуло что-то тяжёлое, почти усталое. Потом он хрипло сказал:

— Я начал драку. И не жалею.

Григорий чуть прищурился.

— Почему?

Джон на мгновение замолчал, словно решая, стоит ли вообще объяснять. Потом коротко, резко выдохнул и произнёс:

— Потому что Филипп назвал мою мать шлюхой.

У Григория внутри что-то сухо и неприятно щёлкнуло. Не от удивления, а от понимания, что дальше спорить с Филиппом будет ещё труднее. Он на мгновение замедлил шаг, а Ричард, идущий впереди, вдруг обернулся через плечо. Его взгляд скользнул по ним обоим с той внимательностью, которая замечает слишком многое. Григорий сразу понял, что Джону нужно замолчать. Он не стал ничего говорить вслух, только чуть приподнял ладонь и коротким движением показал Джону: тише.

Джон заметил этот знак и сжал губы. На миг он даже выглядел обиженным, будто его снова пытаются лишить какого-то права. Но всё же кивнул и больше не стал продолжать. Ричард отвернулся и пошёл дальше, уже не подавая вида, что подслушал хоть что-то.

Они вышли во двор, и ночь сразу обняла их холодом. Внутренний свет замка остался позади, снаружи воздух был прозрачнее, острее, с явным запахом мокрого камня, травы и далёкого конского пота. Над двором висела бледная, неподвижная, почти затянутая тонкой дымкой луна. Факелы вдоль стен горели жёлтым, дрожащим огнём, и на их свете каменные плиты казались местами кроваво-красными, как если бы замок сам помнил все свои старые раны.

У входа уже стояла тяжёлая роскошная королевская карета с гербом и тёмной отделкой. Лошади были хороши до наглости: широкогрудые, лоснящиеся, с высоко поднятыми головами. По бокам стояли элитные рыцари и несколько гвардейцев, напряжённых до неподвижности. Они не смотрели по сторонам, но весь двор ощущал их присутствие. Даже те немногие гости, что ещё оставались у дверей, замерли, вытягивая шеи. Праздник, до этого разлитый в каждом углу замка, теперь собрался в одну точку и стал ожиданием.

Карета остановилась почти без звука. Один из гвардейцев шагнул к дверце, открыл её, и в слабом свете факела изнутри показался низкорослый светловолосый юноша. Сначала Григорий, охваченный полутенью и усталостью, и впрямь принял его за девушку: тонкое лицо, светлые волосы, мягкие черты, почти аккуратная, юношеская хрупкость. Но когда тот шагнул ниже, выпрямился и обернулся к карете, в движениях сразу проступила мальчишеская твёрдость.

Юноша повернулся обратно к дверце и подал руку. Из кареты медленно, с осторожностью человека, не желающего показать слабость, начал выходить король. Старик был в мехах, тяжёлых, тёмных, почти поглощающих его фигуру. Седые волосы и борода делали лицо ещё суше, а кожа на руках казалась тонкой и утомлённой, будто под ней уже не осталось прежней силы. Тем не менее каждый его шаг был выверен. Он ступил на красную ковровую дорожку, уже расстеленную прямо от кареты до замкового входа, и на мгновение замер, будто почувствовал необходимость привыкнуть к земле под ногами.

Затем он двинулся вперёд, и хрупкая нога, скрытая под мехом, встала на красный ворс. Король шёл медленно, но не слабо. В его медлительности было не бессилие, а возраст, который давно уже не стеснялся своего права задерживаться. Юноша рядом с ним держался близко, готовый подхватить в любую секунду, и на его лице, в первый миг показавшемся почти девичьим, теперь читалась озабоченная внимательность.

Ричард выпрямился ещё сильнее, будто невидимая нить внутри него натянулась до предела. Джонатан опустил глаза, и в этом жесте Григорий увидел не унижение, а тяжёлое ожидание. Он сам почувствовал, как внутри поднимается та же неловкость, которую приносит встреча с тем, кто слишком многое знает и слишком мало прощает. Король приближался к ним по красной дорожке, и с каждым его шагом двор, казалось, становился тише.

Григорий смотрел на старика и понимал: сейчас начнётся не просто встреча. Сейчас их всех снова расставят по местам, и он уже ясно видел, что вечер, начавшийся с музыки и вина, давно перешёл в совсем другое русло.