Бениары VI

Кристиан ушёл первым. Слегка поклонившись, он исчез за деревьями, и Рено остался на мгновение один, стоя у входа в беседку. Внутри всё ещё пахло влажной древесиной, и звуки леса казались тише, как будто стены умели держать не только людей, но и их мысли. В груди всё еще тяжело, но не так мучительно, будто внутри образовалась щель, в которую медленно проникал воздух. Он сделал глубокий вдох, потом вышел и пошёл следом за Кристианом, хотя тот давно скрылся из виду.

Путь обратно занял меньше времени. Словно тропа, раз запомнив, что его пустили, теперь уже не проверяла. Он шёл, и шаги отдавались в ногах глухо, мышцы побаливали после утреннего онемения. Когда дошёл до усадьбы, солнце уже пробралось выше, и окна гостиной горели мягким светом, как янтарные глаза.

Мать ждала в кресле у окна. Она подняла взгляд, и на миг в её глазах отразилось что-то, не то удивление, не то настороженность. Но это чувство исчезло прежде, чем Рено успел точно его распознать. Она отложила книгу, медленно, как будто выныривала из глубины, и поднялась. На ней было бледное платье, и волосы, уложенные по привычке в аккуратный пучок, выбились с одного виска, как тонкие нити.

— Готов? — спросила она. Голос был тихим, почти чужим, но всё же в нём было что-то личное. Как крик чайки издалека: нельзя разобрать слов, но понятно, кому адресовано.

Рено кивнул. Они молча пересекли зал и вошли в маленькую музыкальную комнату с высоким потолком и заклеенным зеркалом в углу. Старое пианино стояло у стены, между двумя узкими окнами, и его лакированная поверхность ловила отсветы, делая дерево будто мокрым. Сара села справа, жестом предложив ему место слева, как всегда.

Рено опустился рядом, и скрип скамеечки казался почти обидчивым. Сара подняла крышку, аккуратно, будто распечатывала письмо, разложила ноты на подставке и завела старенький метроном. Щёлк, щёлк — как сердце комнаты защелкал механизм. Её пальцы были тонкие, холодные, как всегда, и когда она на миг коснулась его руки, чтобы поправить положение, от этого прикосновения пробежал тихий озноб.

Они начали на счёт три. Пальцы Рено нырнули в аккорд, сначала робко, чуть медленнее, чем нужно. Первая часть композиции была плавной, с удлинёнными тактами, как дыхание в полудрёме. Правая рука матери вела мелодию, а он подклад, аккорды и переходы, аккуратно, будто нес по узкой кромке воды. Звук был тёплым, густым, чуть глухим, как вьюга за закрытым окном. Временами он чувствовал, как локоть Сары едва касается его предплечья, и в этом случайном прикосновении было больше жизни, чем в десятках их разговоров за последние месяцы.

Во второй части ритм стал собранней, щёлчки метронома прозвучали жёстче. Мелодия разбивалась на отрывки, словно кто-то спешил, но старался не показывать тревоги. Сара усилила темп, и Рено пришлось подстраиваться. Его пальцы сбивались, и он злился на себя, не потому что ошибался, а потому что не мог угадать, куда она поведёт музыку. Он чувствовал себя в этой части как будто в танце, где партнёр то ведёт, то отпускает руку, заставляя самому угадывать. А мать, казалось, не замечала. Или не хотела замечать.

Третья часть принесла замедление, как отдых после подъёма в гору. Мелодия распадалась на протяжные аккорды, которые держались в воздухе, будто заполняя комнату воспоминаниями. Здесь они играли в унисон в четыре руки, как зеркало. В этом моменте было почти что-то интимное, но отстранённое: две души, что ненадолго совпали в тональности. Рено играл медленно, с нажимом, позволяя нотам растворяться. Ему нравилось это ощущение, будто его пальцы оживают, как корни, тянущиеся к теплу через черную, спящую землю. Мать смотрела на клавиши, не оборачиваясь. Он тоже не смотрел на неё. Но чувствовал, как изредка её плечо чуть сдвигалось, как будто она колебалась, не решаясь что-то сказать. Но не говорила. Как всегда.

В финале темп снова упрямо вырос, как шаг вперёд сквозь холодный туман. Пальцы Рено путались, он чувствовал напряжение в суставах, но не останавливался. Мелодия требовала точности, но внутри него уже не было спокойствия, только пульс, желание доиграть, выжить внутри этой музыки. Когда финальный аккорд прозвучал, он даже не заметил, что сжал челюсти.

Пауза. Тишина после звука была почти оглушающей.

— Хорошо, — сказала Сара, не поднимая взгляда. — Почти как нужно.

Он кивнул. Не зная, что сказать. Он не хотел похвалы. Он хотел, чтобы она посмотрела. Просто посмотрела на него. Чтобы хоть раз встретились их взгляды, не случайно, не из вежливости, а по-настоящему.

Но её пальцы уже собирали ноты, глаза скользили по строчкам. Она была рядом, но так далеко, как будто между ними не метр скамьи, а целая эпоха.

После занятий с матерью обед медленно тянулся, как серая густая и безвкусная каша. Григория не было как обычно. Его место у длинного стола оставалось пустым, и это пустое место казалось Рено даже тяжелее самого отца. Оно как будто смотрело на него строго, молча, с осуждением. Мать сидела напротив, ела аккуратно, не поднимая взгляда. Каждое движение её ножа и вилки было точным, отмеренным, почти механическим. Как будто она боялась лишнего звука. Или боялась его услышать.

Кристиан тоже отсутствовал. Наверное, снова ушёл в деревню. Он часто «исчезал» в последние дни, оставляя после себя только запах корицы и пыльных книг.

Рено ел быстро, почти не чувствуя вкуса. На губах осталась солоноватая плёнка супа, которую он не стал стирать. Сара подняла глаза только один раз, когда он перестал жевать и просто сидел, уставившись в окно. Но ничего не сказала. Только кивнула едва заметно, как будто ставя галочку: жив, цел, не грубит — достаточно.

Когда он ушёл из столовой, его будто отпустило. Как будто сбросил что-то. Или, наоборот, вернул себе что-то своё.

Усадьба позади, впереди лес, и там не нужно ни говорить, ни отвечать. Там не было ни глаз отца, ни тишины матери. Там были ветки, на которых можно висеть, и стволы, которые принимали его вес, как будто знали его с рождения.

Рено забрался на своё любимое дерево, старую иву с изогнутыми, будто смеющимися, ветвями. Она стояла чуть в стороне от основной тропы, на краю оврага. Сюда редко кто заходил. Он забрался легко, по привычке, как по ступеням. Сидел немного, чувствуя, как снова оживает тело. Болезненные спазмы после вчерашней тренировки с Вэйном уже почти исчезли. Мышцы отзывались на движение лёгкой дрожью, но не болью. Приятное чувство, когда тело подчиняется, когда оно не мешает, а помогает.

Он начал прыгать. Сначала короткие перебежки между ветками, потом дальше, с одного дерева на другое. В голове ни мыслей, ни слов. Только движение. Только звук ветра и шорох листвы под ногами. Лес был живым. Он дышал, и Рено дышал вместе с ним.

На очередном прыжке ветка, за которую он ухватился, предательски треснула.

Он сорвался. Время будто замедлилось. Земля приблизилась быстро, но не страшно. Он приземлился на ноги, перекатился по боку, скользнул по траве. Плечо ударилось о корень, но боль была тупой, не опасной.

Когда остановился, в руке осталась та самая ветка. Сухая, но крепкая. Толстая, с удобным хватом. Он встал, отряхнулся. И вдруг посмотрел на неё иначе не как на ветку, а как на… оружие.

Она лёгкая. Сбалансированная. Как будто природа сама решила: вот, для удара. Он взвесил её в ладони. Сначала просто подбросил. Потом сделал первый размах, широко, с разворота. Линия дуги была чуть дрожащей, неровной. Он повторил. Раз, два, три. Плечи включились сразу, запомнив, чему учил Вэйн: вынос, откат, положение ног. Он сделал шаг вперёд, будто пробивая воображаемый щит.

Сначала было странно, махать деревяшкой в одиночку как глупый ребёнок. Но с каждым движением в теле росла точность. Локти чуть плотнее. Колени мягче. Спина прямая. Рено почувствовал, как меняется дыхание. Сначала слишком быстро, потом медленнее, ритмичнее. Он снова сделал выпад. Затем разворот. В голове всплыл образ Ларба Гая. Тот стоял в боевой стойке, сабля в руках, спокойный, уверенный, как на палубе во время шторма. Глаза серебрились не гневом, не страхом, а просто сосредоточенностью. И Рено ударил.

Он не просто махнул веткой. Он вложил в удар то, что чувствовал внутри. Как будто каждый выпад — это попытка прорваться, преодолеть себя, отца, страх, ожидание. Он бил в пустоту, но каждый раз видел перед собой противника. Ларб отступал. Блокировал. Но не нападал. Только защищался, как будто проверял. Рено сделал выпад в сторону, закрутился, снова удар. Движение, шаг, разворот. Пыль под ногами. Сердце в ушах. Капли пота по лопаткам. И снова взмах, разворот, выпад. Он двигался, как будто на поле боя, которое видел только он. И каждый шаг приближал его не к победе, к себе.

Он устал. Сел на корни, спина опёрлась о ствол. Ветку держал на коленях, как меч. Дыхание неровное. Пот капал со лба. На ладонях мелкие занозы. Но он улыбался. Беззвучно. Просто потому что в теле не было больше тревоги.

Он сидел так пару минут, потом встал. Пошёл в сторону побережья, как будто ноги сами знали, куда идти. Лес постепенно редел, и запах листвы сменился на солёный, резкий, морской. Звук прибоя становился громче, пока наконец не вышел на берег.

Перед ним море. Спокойное, но с лёгкой зыбью. Солнце отражалось в волнах, как в разбитом зеркале. Он подошёл ближе, сел на корягу. Смотрел. Долго. Волна за волной. Монотонно, почти гипнотически.

Вдруг, среди бликов, он заметил силуэт. Лодка. Маленькая. Шлюпка. Медленно качалась, как забытая игрушка. Он вскочил, не думая. Рванул к воде. Волны прохладные, но не холодные. Он вошёл по пояс, потом вплавь.

Доплыл быстро. Руки работали уверенно, ноги не подвели. Он добрался до лодки, ухватился за борт, подтянулся. Внутри ничего. Только весла. Обычная рыбацкая шлюпка. Без паруса. Без груза. Старая.

Он осмотрелся. Вокруг только море и берег. Никого. Ни следов, ни голосов. Лодка просто… была.

Он залез внутрь, сел на скамью. Весло в руке было привычно. Он грёб медленно, возвращаясь к берегу. Мысли текли, как вода под лодкой.

Кто её оставил? Может, кто-то из деревни? Может, шторм унёс её с берега? Или… хозяин не вернулся. Он представил: ночь, волны, тьма, крик. Лодка качается, человек исчезает. Только дерево и гвозди остаются на воде. Он сжал весло крепче.

На берегу он вытянул лодку на песок. Тащил долго и тяжело. Потом спрятал за кустами. Накрыл ветками, как мог, словно это был клад.

Постоял, огляделся. Морской ветер щекотал шею. Ветка, что он держал в лесу, осталась в шлюпке.

Он ещё не знал зачем, но знал, что она ему ещё пригодится.

***

Когда Рено вернулся в усадьбу, уже начинало вечереть. Окна на западной стороне сияли блеклым светом, огоньки за шторами дрожали, как если бы в доме дышала затаённая жизнь, та самая, что всегда начиналась после захода солнца. Тепло дневного леса еще держалось в теле, но в волосах и на подоле рубашки соль, вода, холод. Он ступил на заднее крыльцо, промоченные сапоги чавкнули по деревянному настилу.

Дверь открыла кухарка, женщина с добрым лицом, на котором, как обычно, отпечатывался лёгкий испуг. Она вздохнула, увидев Рено.

— Боги небесные, опять Вы как выловленный карась… — пробормотала она, оглядывая его с головы до ног. Потом, чуть тише: — Ваш отец уже на трапезе. И матушка с ним…

Она небрежно вытерла руки о фартук и кивком велела следовать за ней. В задней кладовой она вытащила старый тёплый халат, явно из запасов отца. Быстро сдёрнула с него рубашку, сунула в руки шерстяную. Молча и почти заботливо. Мокрые вещи остались на полу, в луже, которую она потом с укоризной вытирала, но позже. Сейчас важнее было успеть к ужину.

— Бегите.

Рено кивнул. Сердце стучало не из-за спешки, а от странного предчувствия, как будто он возвращался не к ужину, а в клетку. Он поправил рукава и двинулся к трапезной.

Он замедлил шаг, на миг задержался в полутени. Внутри горел огонь ламп: ровный, рыжий. Воздух был густым от пряного жара, запаха утки с можжевельником и смолистой древесины, что медленно тлела в очаге. Свет падал на лицо Григория, как будто обжигал его, не трогая остальных.

Герцог сидел на своём месте во главе длинного стола, покрытого тяжёлой вышитой скатертью, кое-где уже в каплях жира. Перед ним стояло деревянное блюдо с запечённой уткой, жирной и румяной, с ломтями репы и поджаренной кожицей. У второго блюда, аккуратно разделённого, сидел Кристиан: тот ел с удовольствием, как человек, которому не часто доводилось встречать настоящую еду. Сара сидела на своём обычном месте, едва заметной тенью. Тарелка перед ней почти не тронута. Она держала руки на коленях и словно пыталась сделать себя меньше.

Когда Рено вошёл, никто не обернулся. Только Григорий поднял глаза: взгляд, как кнут, быстрый и точный. Затем слегка кивнул в сторону свободного места, не говоря ни слова. Рено сел. Приборы были уже разложены, как и всегда: нож с оловянной рукоятью, ложка чуть покривленная, но отполированная до блеска. Ему положили небольшой кусок утки, репу и ломтик тёмного хлеба. Всё было как обычно. Почти всё.

Кристиан ел громче, чем нужно, не из невежества, а нарочно. Разговаривать он пока не пытался, впрочем, с полным ртом это было бы и трудно. Григорий ел медленно: один кусок, долгая пауза, глоток чая с чабрецом. Он не поднимал глаз. Сара сидела, не дыша. В этой тишине Рено вдруг понял, что отец что-то ждал. Ждал, чтобы все были в комнате. Чтобы все ели. Чтобы всё было правильно.

Когда Рено взял в руки ложку, Григорий отставил свой кубок и откинулся в кресле. Движение не резкое, но такое, что даже Кристиан на миг прекратил есть.

— Сегодня пришёл ответ из столицы, — сказал Григорий.

Голос у него был спокойным, низким, как будто срывался из-под земли. Не гневный. Холодный. И от этого только страшнее. Он не смотрел на кого-то одного, говорил в пространство, как будто озвучивал приговор.

Сара замерла. Рено почувствовал, как внутри всё сжалось. Утка в тарелке стала несъедобной.

— Совет одобрил мой запрос. Церковь отправит нам своего представителя для расследования событий в море.

Он выдержал паузу. Никто не двигался. Только тиканье часов в углу напоминало о времени.

— Судьёй и инквизитором будет Карл Честер.

Столовый нож выскользнул из рук Сары с глухим звуком. Металл ударился о тарелку, отскочил на пол. Она наклонилась, неуверенно, будто поднимала не нож, а змею. Плечи её дрожали.

Кристиан поднял брови.

— Простите… кто?

Рено уже знал, что ответит он. Отец не станет объяснять.

— Его называют Железным псом, — тихо сказал Рено. — Паладин. Судья церкви. Раньше командир личной гвардии его величества. Он… брат короля. Младший.

Кристиан вскинул голову.

— Ах. — Он откинулся на спинку. — Так это… тот самый Честер.

Молчание повисло. Огонь в камине потрескивал, как будто обсуждал между собой то, что никто не хотел произнести вслух. Григорий не улыбался. Его лицо оставалось неподвижным, но в глазах уже сверкала странная искра. Почти воспоминание.

— Мы выросли вместе, — произнёс он спустя мгновение. — Он знает, как действовать. Он не забоится о грязи, не свернёт от прямой дороги. Именно такой человек нам и нужен.

Сара опустила глаза. Руки её лежали на коленях. Белые, как фарфор.

Кристиан вытер губы салфеткой.

— И вы… уверены, что он будет… беспристрастен?

— Карл всегда был справедлив, — отрезал Григорий. — Не мягкий, справедливый. Потому король и обратился к нему. Все эти… бандиты… — он сделал паузу, глядя мимо, — они не поймут слов. Только поступки. И Карл —человек поступков.

Рено в это время смотрел на свою тарелку. Еда была не тронута. Рядом сидел отец — такой спокойный, такой властный. За ним шла волна, против которой никто не стоял. И скоро эта волна обрушится на побережье. На всех. Он не знал, кого будет судить Карл Честер. Но знал, что никого не пожалеют.

— И, наконец… — Григорий не поднял глаз, но голос его изменился: стал медленнее, как будто вкус вины нужно было пережёвывать дольше. — Вместе с Карлом прибудет Клара.

В комнате повисло странное эхо.

Ни одна вилка не дрогнула, ни одно слово не прозвучало. Но Рено почувствовал: всё стало другим.

Он повернулся к матери ровно в тот момент, когда её глаза расширились. Не как от страха. Как от удара. Она не издала ни звука, но лицо её мгновенно побелело, будто кровь покинула кожу, забрав с собой и память, и речь. Она медленно прикрыла губы рукой, как будто этот жест был чем-то не её, чужим. Словно из другого мира. Вторая рука дрожала, пока не закрыла глаза. Слёзы появились вдруг, сразу, как дождь с открытого неба. Без звука. Лишь тихое подрагивание плеч.

Она встала. Неуверенно, как будто не знала, как работает собственное тело. Шагнула от стола, и никто её не остановил. Ни Григорий, ни Кристиан, ни сам Рено. Только глаза следили.

— Марта, — сухо сказал Григорий, не поднимая голоса.

Кухарка, стоявшая у дверей, метнулась, как будто ждала этого приказа. Она скрылась за матерью, нырнув в коридор, словно в тень, и через мгновение из-за перегородки послышались всхлипы. Рено не услышал слов, но звук рыдания матери был настоящим. Неприятно настоящим. Таким, которого не должно быть здесь, в комнате, где всегда едят молча.

Он всё ещё сидел с прямой спиной, как его учили. Как полагается. Только сейчас он осознал, что отец сказал. Клара. Его сестра.

Клара…

Рено не видел её пять лет. Не писал, не читал писем. Её не упоминали за столом. О ней не говорили. Казалось, она исчезла, как исчезают те, кого сдают в Цитадель. В крепость столицы, туда, где дети становятся солдатами, монахами, учителями — кем угодно, только не собой. Там было сурово, говорили. Там учили держать оружие, запоминать законы и терпеть.

Он помнил её почти нечётко. Не лицо, скорее движения. Она смеялась легко, не по возрасту. Распускала волосы, когда отец не видел. Играла с ним в шахматы. Пела, когда мать играла на рояле. А потом вдруг исчезла. Григорий тогда сказал только одно: «Так будет правильно».

— Значит, и Клара теперь возвращается, — произнёс Кристиан, глядя в сторону, будто для себя. Его взгляд скользнул по Рено, задержался. — Забавно. Почти как семейный сбор…

Григорий ничего не ответил. Лишь смотрел в огонь лампы. Как будто искал там не тепло, а что-то иное — подтверждение, знак, силу.

Рено опустил глаза. Внутри него что-то вспухло, разрослось. Не страх, не тревога, скорее, пустота. Как будто он проснулся и забыл, кто он. Он вспоминал сестру и не мог сопоставить ту, что был в его детских воспоминаниях, с той, что прибудет. А если она теперь как отец? А если ей дали форму, перчатки и меч, и теперь она только тень от чужой воли?

— Есть ещё новости? — спросил Кристиан, отпив глоток вина. Его лицо снова стало живым, в нём вспыхнул интерес, почти театральный.

— Есть, — сказал Григорий. Он не изменился. Ни голос, ни поза, ни даже выражение лица. — Король отправил второе письмо. Совет постановил, что если операция по спасению девочки завершится успешно, семья Бениар будет амнистирована.

Рено не понял сразу.

— В случае успеха, — продолжил отец, — мы сможем покинуть остров. Вернуться на материк. В столицу или в Карст, если пожелаем. Дела будут пересмотрены. Все обвинения сняты.

Кристиан вскинул брови, потом тихо рассмеялся. Смех не был весёлым.

— Ах. Вот оно как. Не зря же вы столько лет сидели на этом каменном краю карты. Всё ради билета назад. И вот, он почти у вас в руках. Заветный выход.

Григорий ничего не ответил. Только посмотрел на него. Прямо. И в этом взгляде было не раздражение, не злость, а будто память о тысяче дней в этой усадьбе, тысяче раз, когда он смотрел на окна столицы лишь во сне.

— Но только если девочка будет возвращена, — добавил он.

— Зара Сато, — уточнил Кристиан, глядя на пламя.

— Да, — отозвался Григорий. — Жива. Цела. В имперской гавани. Только тогда мы вернёмся.

Он произнёс это слишком спокойно. Слишком просто. Рено в этот момент понял: отец не верит в возвращение. Или уже не хочет.

Он не отпустит Бисти. Он не даст ему уйти. Даже если это значит остаться здесь навсегда.