Дым IX

Сабля в руке Рено шла длинной дугой, вытягивала пространство между ним и миром, давала иллюзию контроля. Каждый выпад был попыткой вытолкнуть из себя беспомощность, каждый удар был способом удержаться от того, чтобы упасть на колени.

Бисти не делал большого числа эффектных движений. Его кинжал был короток и остр, им он отвечал точными рывками, сокращая радиус боя до того, где длинная сабли Рено уже не работала. Рено чувствовал преимущество длины, клинок доставал дальше и разрезал воздух раньше, чем до цели успевал дойти кинжал. Но Бисти был опытнее: он читал шаги, знал, куда вынесет корпус мальчишка, и ловко прятал своё тело, используя рычаги равновесия. С каждым столкновением Рено замечал крошки старой тревоги: голова начинала кружиться, мышцы дрожали, дыхание стало резким.

Они обменивались ударами, сабля свистела, кинжал царапал сталь, и в каждом звуке Рено ловил мысль о Заре. Её лицо, спокойное и сдержанное, снова вспыхнуло перед глазами. В груди сжималось острое чувство вины, которое не давало больше думать о собственной славе. Он понимал: победить Бисти сейчас не даст ничего, если Зару уведут прочь.

Это понимание пришло внезапно и обезоруживающе просто: бой, каким бы он ни был важен, не решал главной задачи. Сердце Рено скрежетало в ушах, и он сделал резкий шаг в сторону, чтобы уйти к причалу. Его решение прозвучало в движении — быстрый разворот, стремительный выпад, попытка проскочить к уходящим фигурам.

Бисти увидел это мгновенно. Он не стал обороняться, а бросился вперед, проскочил мимо Каина и встал прямо на пути Рено плотной преградой. Рено снова столкнулся с ним, клинки сверкнули на солнце, и в этой схватке холод и жар смешались.

Рено крутился, вертелся, пытался использовать длину сабли, но Бисти не отпускал инициативы. В его движениях было чёткое считывание намерений. Рено даже на мгновение подумал, что если бы Бисти держал саблю, сам он бы проиграл. Это была не только физическая сила — это было знание, привычка действовать в грязи и в опасности, умение приспосабливаться. Юноша упрямо продолжал попытки прорваться, и с каждой новой атакой его усталость становилась более явной: руки болели, голос внутри головы мрачнел.

В разрывах между ударами Бисти заговорил, обращаясь не только к Рено, а к ним обоим — к Каину, к тому, кто снова оказался пред лицом выбора:

— Да что с вами обоими не так? — спросил он, с короткой усмешкой, но в голосе слышалась искра настоящего недоумения.

Рено плеснул в ответ не словами разума, а слепой яростью:

— Ты ублюдок, — бросил он, и плевок словом был шире, чем просто обида. — Тебе не дано понять.

Бисти оттолкнул удар и пояснил, не снижая ритма:

— Не о том я. Почему вы принялись защищать эту девчонку? Стоило ей пройти мимо, вильнуть пред вами хвостом, и оба сделали из неё цель всей жизни. Стоило ей улыбнуться, и вы уже её прислужники.

Он говорил спокойно, будто рассуждал о погоде, а не о людях. Его языковые ходы ранили не реже клинка: он выставлял факты так, будто видел их насквозь.

— Она играет, — добавил он тихо, — и вы этого не видите. Она уйдёт, когда ей будет нужно. А вы тут останетесь с пустотой. Отпустите, дайте взрослым разобраться.

Слова Бисти разлетелись по Рено как холодная вода. В груди у юноши застряло горькое предчувствие признания: возможно, частица правды там была, но теперь это не имело никакого значения. Он представлял, как Зару толкают к причалу, её фигура была меньше с каждым шагом, и мысль о том, что она уйдёт, не дождётся его действий и не узнает, как он расплатится за прошлую глупость, жгла сильнее любых сомнений.

Горечь слов Бисти не растаяла в нем, она свернулась в тугую петлю в груди и стала требовать дела. Образ Зары, унесённой к причалу, превратился в простой набор задач: догнать, остановить, вернуть. Растерянность отступила, оставив место ясности тела: мышцы будто вспомнили, зачем их учили, и разум сам стал искать опору в движении. В этот миг все личные сомнения ушли на задний план, и память, таившаяся где-то между дыханием и рукой, выпустила первые фрагменты прошлого: знакомый ритм, наработанный удар, порядок шагов.

И в этой памяти всплывали уроки Вэйна о механике тела: раз-два, шаг влево, вынос правой — шаблоны, которые закреплялись до автоматизма. Вэйн учил не только технике, он заставлял замечать повторяющиеся ритмы: как смещается вес противника перед выпадом, как икры выдают намерение, где задерживается взгляд. В тренировках всё казалось ясным и предсказуемым: паттерны строились один на другом, и если ты мог увидеть первый, ты мог прочесть третий, пятый и десятый. Рено вспоминал ритм тренировок, голос учителя, резкие команды и удары по деревянным мишеням — это было знание, которое сейчас шло вместе с рукой и ногой, требуя применения.

Он пытался отыскать тот же порядок в движениях Бисти: угол бедра при шаге, направление взгляда на подготовке к атаке, то, как Бисти перекрывает дистанцию. Но противник не давал ему выдохнуть. Короткие, резкие рывки, полушаги, смещения корпуса — всё это сливалось в массу, где шаблон выскакивал лишь на долю секунды, и Рено терял нить. Бисти читался не по школе, а по опыту: он не повторял приёмы в учебной последовательности, он комбинировал их так, будто читал не книгу, а карту мест, где когда-то приходилось выживать. Это делало его опасным, а предсказуемость Рено билась о неустойчивую ловкость Бисти.

Они обменивались ударами, и каждый выпад Рено старался превращать в тест паттерна. Он ловил дыхание Бисти, искал первую деталь, как тащит левую ногу, какой угол плеча, и в редкой секунде твердости видел возможность. Там он пытался прорезать защиту, и там он почти чувствовал успех. Но Бисти парировал, уклонялся и возвращал удар, не столько силой, сколько знанием пространства. В одном из выпадов Рено почувствовал, что почти достиг, сабля коснулась ветра ближе к туловищу, и сердце отозвалось резче, но Бисти снова скрыл точку доступа и вынудил его отступить.

В разрывах между ударами раздался голос Бисти. Он снова говорил не только клинком, слова ложились между стальными ударами и резали по-другому:

— Я в детстве тоже учился фехтованию, — сказал он, и его голос казался неожиданно спокойным, — правда, был кривой ученик. Старшие братья всегда брали выше. Они били меня, и я учился, как мог.

Рено, не сбрасывая сабли, вскинул бровь между ударами и вырвал коротко:

— Как у деревенского парня могли быть уроки фехтования? — едва слышно, но в его слове лежал и вызов, и искренний интерес. Кто бы мог дать меч младшему рыбаку?

Бисти хмыкнул, распрямил плечи в парировании и рукой оттолкнул саблю так, чтобы Рено на мгновение потерял баланс. Голос его обрушился снова, но теперь с тоном, который промахивался по простым ответам:

— А отец твой не рассказывал тебе про моё происхождение? — и в словах скользнула странная мягкость. — Не рассказывал, как иногда младшие сыновья оказываются в тех местах, где учат жить иначе?

Рено не хотел слушать байки, но что-то в интонации Бисти остановило его. Он произнёс сухо:

— Нет. Мы не говорили об этом.

Ответ на секунду урезал диалог. Бисти шагнул ближе, его кинжал сверкнул, и Рено едва успел увернуться. Рука Бисти, не нашла щель, но атем резкий удар локтем другой руки в лицо Рено. Удар пришёл неожиданно, и кровь расплеснулась по губе. Рено отскочил, сплюнул на землю тёплую красную струйку, ощущение расколотого рта дрогнуло в горле.

Бисти хихикнул, чуть наклонив голову:

— Хотел по носу долбануьб, — сказал он, словно это была шалость, и улыбка его была одновременно тёплой и колкой. —

Затем он вернулся к теме, голос его опалял внимание:

— Я такой же, как ты, младший сын герцога. Меня звали Оливер Тарбек, прежде чем бросили в неволю, — произнес он медленно. — Не считай меня только деревенщиной. Я знаю, что значит быть тем, кого на судьба одарила происхождением. И я знаю, что значит желать доказать, что ты достоин отца.

Слова впились в Рено не сразу; они были чужими и одновременно странно знакомыми. Он стиснул зубы:

— Чушь собачья, — выдавил он. — Что за бред ты несёшь?

Мысли Рено рвались:

Правда ли это? Или приём, чтобы разбить его моральную почву? В голове крутились образ отца — строгое лицо с очками, его поучания о долге и чести. Бисти же говорил о той же боли: быть младшим, быть забытым. Это наслаивалось, и Рено не любил, как слова Бисти прокрадываются в те щели, где сидят его самые уязвимые мысли.

Бисти, не теряя ритма, усмехнулся и сказал почти издевательски:

— Я знаю те мысли, что преследуют тебя, мальчик. Быть достойным отца — это не сказка. Я могу научить тебя, если захочешь.

Рено, мокрый от пота и с кровью во рту, нахмурился и указал пальцем на пирата, выдавив слова:

— Такому ублюдку, как ты... — он не договорил, и внутри, там, где собиралась ярость, проскочило сомнение: почему Бисти так много знает про него? — у тебя нет права меня учить.

Эти слова вырвались тяжело, с оттенком вызова и отвращения. В них слышалось не только презрение, там скрывался страх, что если он примет идеи Бисти, он изменит своё место в мире. И это было страшно сильнее любого ранения.

В ту же долю секунды Бисти отстёгнул колчан с плеча и, не поднимая глаз, бросил его в сторону Каина. Колчан упал рядом с мальчиком, и Каин, будто ожив, подхватил оружие. Для Рено это был странный жест доверия: Бисти оставался почти без снаряжения, но в этом была и демонстрация спокойствия, он не боялся.

Мысль мелькнула в голове Рено яркой вспышкой: кто на самом деле Каин — союзник или всё ещё предатель? Мальчишка уже дважды мешал беде: впервые, в тот миг, когда Зара бежала, во второй раз теперь, когда она сама предложила себя ради их дома. Эти факты сверкнули в уме Рено, и он почувствовал, как часть его прежней уверенности треснула. Каин действовал не по приказу, он делал так, будто бы собирал куски собственной правды. Но Рено не успел обдумать это до конца, ведь Бисти напал снова.

Бой возобновился. Пират не стал тратить время на словесные перебранки, он пошёл в плотную атаку. Рено отвечал длинными дугами сабли, пытался давить пространство и отталкивать противника назад. Их клинки сверкали, отталкивая друг друга, и скрещивались с лязгом. Рено отбивал один заход, затем другой, удар Бисти приходил резче, чем прежде, и в каждом выпадe пряталась попытка вынудить юнца сделать неверный шаг.

В какой-то момент Рено увидел маленькую, почти незаметную дыру в обороне. Бисти, в порыве, промахнулся кинжалом по направлению к плечу, короткий выпад, и нож срезал воздух. Рено сделал движение на опережение, он пустил саблю в удар, который должен был пройти прямо в бок пирата. Он чувствовал, как сталь скользит через воздух и вот-вот войдёт в плоть. Но рука Бисти, та самая левая, свободная, неожиданно сжалась и встретила саблю. Пальцы схватили клинок и на миг стали точкой торможения.

Клинок вошёл между пальцами: металл застрял в плотной ткани кисти, вонзился глубже до костей. Рено замер, он видел, как сабля упирается в кость, и как дрожь бежит по запястью Бисти. На мгновение мир звуков сжался до хруста плоти и кости. Рено понял слишком поздно, это была ловушка. Бисти, в глазах которого блеснул азарт, сознательно подставил руку, приняв удар на себя, чтобы затем ответить другой рукой.

Так и произошло, пират не стал терять времени на стоны. В ту же долю секунды, когда сабля застряла в его кисти, он ударил кинжалом второй руки по беззащитному боку Рено. Удар пришёл остро, но Рено сумел отскочить, успел бросить саблю. Металл выскользнул из руки, застряв в костях пирата, и Рено почувствовал внезапную лёгкость от того, что потерял вес оружия.

Далее всё произошло в одном дыхании: Рено подскочил, почувствовал землю под ногами, и, дернув корпусом, сделал подсечку ногой. Нога Бисти, опираясь на неровный грунт, потеряла точку опоры, пират зашатался, и его баланс ушёл. Рено, использовав момент, прыгнул вперёд и рухнул на него, с силой перевалившись через грудь.

Теперь Рено стоял над Бисти, в поле его зрения остались лишь лезвие в руке. Вся его решимость, собранная из гнева и часов тренировок, сжалась в одном движении: поднять кинжал, раз и навсегда прервать этот круг насилия между ними. Тело действовало почти само.

Но не успел он по-настоящему почувствовать триумф, как в горле его вспыхнула резкая боль.

Что-то горячее и острое пронзило его внутренность. Жгучее, пронзающее воздух, будто кто-то вдавил в него огненный штырь. Рено отрезвел от неожиданности: он не понимал, что это было, и видел всё так же ясно, но паника растекалась по краям восприятия. Голос в голове, тренировки, всё отступило перед первозданной задачей — вдохнуть. Он тянулся к воздуху, но глоток не возвращался, будто горло заперто, а дыхание сжималось, словно кто-то пережал поток.

Сначала он хотел проигнорировать эту странную мешающую боль. Нужно было закончить бой, нужно было вернуть Зару, нужно было хоть что-то, но тело подчинялось закону, с которым разум не справлялся. Тяжесть падала на руки, ноги теряли точку опоры, и вдруг Рено почувствовал, что всё вокруг кренится. Он мотнул головой вбок, ладони уже были на земле, пальцы впивались в мокрую почву, но удержаться не вышло. Туловище развернулось, и он, срубленный, полетел вниз, не успев нанести завершающий удар.

Падение было медленным, сначала боль в горле, потом дурацкое ощущение, будто сдавливают лёгкие. Рено пытался вдохнуть снова и снова, но мускулы, управляющие дыханием, не слушались. На языке застрял металлический привкус, в глазах поплыло, и окружающее расплывалось в чёрно-фиолетовые пятна.

Когда он поднял глаза, то увидел Каина. Мальчик стоял немного дальше, и в его руках сверкнул арбалет. Было видно, что Каин дернул за спуск, однако в его лице читалось не торжество, а нечто более тревожное: растерянность, может быть, испуг. Рено понял простую вещь, и понимание ударило его сильнее клинка, Каин стрелял именно в него.

Тем временем Бисти уже вставал. Пират казался почти невредимым, кроме дрожащей руки с вонзившейся в неё саблей. Он шагнул к Рено с той медленной уверенностью, что появляется у человека, неединожды прикасавшегося к смерти.

Бисти занёс кинжал. Живот Рено сжался, но на лице пирата не было жалости. Он смотрел на мальчишку так, словно проверял, что в нем ещё остаётся человеческого, прежде чем окончательно лишить жизни.

Первый удар был молнией, лезвие прорезало воздух и ударило по грудине, прямо над сердцем. От прикосновения холода металла побежала ломкая дрожь по телу Рено. Боль была плоской и интенсивной, и после чего моментально всё скрутилось.

Он попытался схватиться за лезвие, отбросить его, но руки не слушались, в них уже жила тяжесть чего-то чужого, что отнимало силу.

Бисти не дал ему долгого прощания. Кинжал опустился во второй раз точно и беспощадно. Этот удар пришёл ниже, отчаяннее, как если бы пират хотел убедиться, что больше не останется сомнений, что жизнь уйдёт окончательно.

Рено почувствовал, как что-то внутри него рвётся: не только плоть, но и чувство собственной неотменимости. Внезапно пришло понимание, что он мог сделать ещё многое, но не теперь.

Сознание Рено таяло. В голове промелькнул образ Зары, её пьяной улыбки на празднике, и одновременно образ отца в очках с его суровым взглядом.

Кровь давила на сознание, и всё вокруг скользило в холодную синеву. Звук моря где-то вдали превратился в монотонный барабан, и Рено понял, что слышит его в последнюю очередь. И это было знаком того, что мир продолжит существовать, даже если он выпадает из него.

Бисти стоял над ним, тяжёлое дыхание пирата слилось с треском дальнего огня, и в глаза заходил туман. Рено ещё попытался поднять взгляд к Каину, но тот отвернулся, лицо юноши исказил невыносимый внутренний конфликт, и это было, возможно, хуже любого удара.

Теплота, текущая по груди, стала шире. В ней была не только боль, но и странное ощущение, что всё решилось, и теперь остаётся только наблюдать.