Узы IV

Кухня Марты была такой же, какой и должна была быть деревенская кухня: низкие балки, простенькая печь с чёрной дверцей, стол, покрытый тонкой доской, и по углам ведра и корзины, пахнувшие зерном и свежим тестом. Свет проникал сквозь маленькое окно и ложился тёплой полосой на стол. Этот свет не разгонял тревогу, но делал её менее острой, как будто показывая, что мир пока держится на простых вещах. Клара села напротив матери, пока Марта работала у печи. Кухарка двигалась быстро, но без суеты, словно повторяла давно отработанный ритуал.

— Чем будете завтракать? — спросила Марта, отодвигая большую тарелку с лепёшками и миску с тушёной капустой. Голос её был ровный, без любопытства, с готовностью кормилицы.

Клара улыбнулась вежливо и покачала головой:

— Только что поела, спасибо.

Марта не приняла отказ, она накрыла ещё одну тарелку, положила несколько маленьких пирожков и поставила перед Кларой ещё кружку горячего чая.

— Берите, — сказала она просто. — Днем голодно будет, с чаем.

Клара приняла маленький пирожок, едва коснулась его губами, а потом положила себе на тарелку. Ей казалось, что отказываться грубо, а соглашаться на много станет неловко, но всё её тело занимала другая мысль. Она снова провела пальцами по знаку Суда у шеи, ощущая холод металла, и это прикосновение помогало удержать внимание от расползающихся мыслей. Но Марта уже мелькала вокруг стола, ставя на него хлеб, миску с вареньем и нежно подливая чай в широкие кружки.

Сара сидела напротив, её руки были сложены на коленях, а глаза мягко следили за дочерью. Она не смогла скрыть восхищения, ведь каждое движение Клары было новым для неё, и мать наблюдала, будто записывая в память детали, которые потом будут греть её долгими ночами.

— Ты так выросла, — произнесла Сара тихо, с удивлением и нежностью. Она вытянула руку и коснулась тыльной стороной ладони щёки Клары. — Лицо у тебя моё, а взгляд отца.

Клара рассмеялась, лёгкий звук вырвался сам собой, без показной радости:

— Я это слышала много раз в столице, — ответила она, и в словах её была ирония, и правда.

Сара продолжила, осторожно, словно щадя себя:

— И как в Цитадели? Легко ли тебе одной там? Как относятся?

Клара собрала мысли, расправляя складки на одежде, и ответила ровно:

— Всё довольно хорошо. Есть друзья, есть добрые наставники. Они помогают. А Карл Честер лично следит за моим продвижением.

Сара вскинула брови, и её лицо выразило живой интерес:

— Ах да, Карл. Пишут, что его продвигают в епископы. Это правда?

Клара кивнула:

— Он получит повышение в ближайшие годы. Это облегчит и моё положение, ведь его поддержка значима.

В комнате повисла пауза, в которой слышались только тихие порывы ветра за окном и приглушённое шипение чая. Марта аккуратно поставила перед ними тарелки с ягодными пирогами и, похлопав ладонью о стол, улыбнулась:

— Ешьте, пока тёплые.

Клара взяла самый маленький пирог, с благодарностью глядя на Марту, и откусила небольшой кусочек. Тесто было мягким, начинка — простое вишневое варенье, вкус был незамысловат, но плотный, как сама земля. Она ела медленно, взвешивая каждый кусок, будто стараясь запомнить не только вкус, но и это мгновение, кухню, взгляд матери и запахи, которые приедутся с ней в столицу.

Сара вдруг опустила взгляд и, едва слышно, произнесла:

— Моя малышка… прости меня.

Клара напряглась, не сразу поняв, к чему обращена просьба. На её лице отразилось недоумение.

— За что? — спросила она осторожно.

Сара сжала ладони на пледочке и заговорила, голос её дрожал, словно тонкая ветка:

— Я хотела забрать тебя с собой на север, но мне не позволили. Мне пришлось уйти… Я оставила тебя. Прости.

Слова вырвались из неё в одну горькую струю, и теперь слёзы текли свободно. Клара встала со стула, не раздумывая, опустилась на колени рядом, не думая о приличиях: ей нужно было быть рядом, держать. Она обхватила мать за талию, прижала к себе, ощутила, как дрожит её тело под пледом, и ту солёность слёз, которой она ощутила всем лицом.

— Не плачь, — прошептала Клара, и голос её был тонок, но твёрд.

Она подняла голову и обернулась к Марте, которая всё ещё стояла у печи, ломая привычный рабочий ритм:

— Марта, оставьте нас одних, пожалуйста.

Женщина кивнула, даже не возражая, знала, что сейчас нужно уйти, словно её присутствие было лишним для того, что происходило. Дверца печи закрылась, её мягкий стук вдруг стал отдалённым аккордом.

Сара, уткнувшись лбом в плечо дочери, всхлипнула ещё раз и, придя в себя, прошептала, как будто вновь вымаливая прощение:

— Я так хотела, чтобы твои старшие братья были здесь. Я бы не выдержала этого зрелища в пустоте.

Клара всмотрелась в лицо матери. В нём были усталость и сожаление, те линии, что не стирает время. Сара говорила дальше, будто вспоминала то, что держала в груди долгие годы:

— Я хотела бы, чтобы всё было как прежде. Мне жаль, что так вышло. Ты стала… ты стала заложницей. Служение в Цитадели... корона использовала тебя, чтобы удержать твоего отца в повиновении. Но я не давала согласия на это.

Эта мысль — о себе как о заложнице власти — ударила Клару неожиданно и больно. Она никогда не думала о своём пути в таких терминах. Шесть лет оторвали её от матери, учеба сделала из неё служительницу, и теперь сама идея, что кто-то мог распоряжаться её судьбой как фигурой в большой игре, ложилась в её сознание тяжёлым грузом.

— Мама, — сказала Клара медленно, собирая слова, — я не думаю, что кто-то сделал это злонамеренно по отношению ко мне. У меня есть наставники, у меня есть связи. Всё, что я имею сейчас, лучше, чем могло бы быть. Я не чувствую себя пленницей.

Сара всмотрелась в неё, и в её взгляде мелькнула смесь облегчения и тревоги. Затем, словно отступая к более глубоким ранам, она заговорила о прошлом, о том, что сама вынесла:

— Шесть лет назад мы потеряли старших сыновей. Это было как разрыв, который не заживает. Потом тебя отдали в службу, а нас сослали. Я думала, что мне уже не подняться.

Клара услышала нити этих фраз, была там и горечь утраты, и долгие ночи ожидания. Она представила себе пустые койки, компромиссы, поздние разговоры, в которых слова не шли дальше стен. Теперь, с новым знанием, всё выглядело иначе: не просто личная ошибка, а длинный ряд решений, принятых ради выживания, ради защиты тех, кого любим.

Она прижала мать крепче, и в этом жесте было обещание и попытка залатать что-то, что ещё не поддавалось лечению.

— Не плачь, мамочка, — шепнула Клара. — Всё наладится. Мы снова будем вместе. Обещаю.

***

Они спустились по скрипучим ступеням вниз, и запах мази и кипячёной воды стал гуще. В коридоре госпиталя слышались шаги и приглушённые голоса, перебегающие от кушетки к кушетке. Медперсонал двигался с деловитой осторожностью: кто-то перевязывал, кто-то подносил подушки, кто-то записывал имена на клочках бумаги. Некоторые из медицинских рук были не местные, привезённые из Норспорта специалисты работали быстро, с привычной точностью, которой здесь, в форпосте, порой не доставало.

Григорий держался за трость иначе, чем обычно, опора уже стала не просто вспомогательным предметом, а частью тела. Это напоминало ему, что его сила не вечна, и что даже старые привычки поддаются коррозии времени. Но он сохранял выпрямленную осанку, потому что привычка оставаться лицом к лицу с трудностью была важна для тех, кто за ним наблюдал.

Карл молча указал направление, и они двинулись вдоль рядов постелей. Взгляд Григория скользил по лицам: кто-то спал, кто-то молча терпел, кто-то смотрел в потолок и считал время. На одной из кушеток он узнал знакомую фигуру по шрамам на щеке и по манере держать подбородок, это был Вэйн. Вейн лежал спокойно, но объём его туловища говорил о недавнем, его правая рука оканчивалась перебинтованным обрубком плеча.

Карл подал табурет. Григорий сел, опёревшись на трость, и устремил взгляд на Вэйна. Тот приоткрыл глаза, и в них промелькнула живость старого бойца.

— За мной что, на тот свет пришёл Пёс Короны? — проворчал Вэйн.

Карл улыбнулся, и в его улыбке было что-то тёплое и ровное: — Рад видеть тебя, Вэйн. И лучше видеть тебя в койке, чем не видеть вовсе.

Затем Григорий, не скрывая своего интереса к состоянию боевого товарища, спросил, как он себя чувствует.

— Буду жить, — ответил Вэйн коротко. В словах его слышалась твёрдая уверенность, та самая, что не требует громких заверений.

Григорий усмехнулся сухо, и в этот усмешке таилась привычная строгость:

— Тогда прикажу тебя выпороть за самовольство. Ты со склада выволок конфискованную саблю и отдал её моему мальчишке.

Вэйн хохотнул, и в смехе его проскользила боль и нежность одновременно:

— Проклятый паршивец, — проворчал он, — должен был держать это в тайне. Я думал, он научится прятать вещи лучше.

Григорий не мог удержаться от редкой, но искренней улыбки. В такие моменты наказание в его устах звучало больше как проверка, чем как кара. И сам факт, что Рено держал в руках саблю, означал, что в мальчике уже зарождается то, что могло стать опорой их роду. Это обстоятельство давало ему больше надежды, чем многие официальные бумаги.

Вэйн приподнял голову с трудом осмотрел Григория с тёплой заботой в голосе:

— И что он натворил в том бою? Я, если честно, боюсь за него.

Григорий подумал о своем сыне, о том, как тот учится терпеть и отвечать ударом на удар. Его ответ вырвался ровно, без лишних эмоций, ведь для него, как для отца и наместника важнее факты:

— Рено отрубил пальцы Бисти.

Григорий видел, как в глазах Вэйна отразилась искра признания, ведь его ученик оказался достойным времени и наставления.

Вэйн тихо улыбнулся, и в этой улыбке слышалось облегчение:

— Так держать. Значит, наш мальчишка не просто стоит на ногах. Он взял на себя то, что должен был. Это хорошая новость для старика, который учил его держать меч.

— Не перехваливай его, — сказал Григорий сухо. Он оперся на трость и посмотрел на Вэйна так, будто хотел сохранить меру в разговоре.

Карл, уставший стоять, сел на край койки Вэйна, он повернулся к товарищу и сказал спокойно:

— Эта сцена напоминает мне Саусгейт. Тогда мы точно так же сидели в лазарете, обсуждая итоги боя.

Вэйн хмыкнул, глядя на Карла с прищуром, будто проверяя сколько правды в его словах:

— Ты тогда был с нами? — спросил он, как будто не помнил точных деталей.

Карл кивнул:

— Цитадель послала меня подкрепить ваш полк. Я держал фланг и видел, как ты, лейтинант, держишь линию.

Вэйн улыбнулся криво, и в нём промелькнуло воспоминание, острое от привычного запаха пороха, от скрипа доспехов:

— Ах, да. Так и было. Я помню осколок в правом плече, — он задумчиво потянулся показать рану, но взгляд упал на перебинтованный обрубок. Шрам исчез вместе с частью плеча, и реальность, бестолково жестокая, напомнила о цене вчерашнего боя. Вэйн поморщился и рассмеялся тихо, чтобы не дать боли управлять разговором.

Григорий посмотрел на них и снова вернулся к насущному:

— Мы готовим ответ, — сказал он спокойно. — Бисти заплатит за то, что сделал.

Слова звучали ровно, но в них лежала тяжесть. Он слегка повернулся и бросил мгновенный взгляд на Карла. В этом взгляде было всё: и проверка, и ожидание, и попытка понять, разделяет ли старый друг ту жёсткую меру, которую он сам намерен применить к пиратам и к племяннику Карла. Григорий не любил просить, но иногда приходилось смотреть на того, кто держит меч в руке, чтобы убедиться, что тот готов подставить плечо.

Карл не отводил глаз. Его лицо оставалось спокойным, но в глубине взгляда мелькнул оттенок, который Григорий принял за понимание. Молчание паладина было выразительние любой речи, и он лишь промолвил:

— Ничто не останется без ответа.

В это мгновение Вэйн, следивший за ними, заметил трость в руке Григория и внимательно посмотрел на ногу, чуть приподнятую, словно ожидающая усталости при каждом шаге.

— Ты тоже ранен, — выдавил он с привычной прямотой, — походка даёт о себе знать.

Григорий чуть запрокинул голову и не стал отрицать. Боль в ноге была постоянным аккордом этих дней, напоминанием о последней стычке, о магии, что оставила след. Он позволил себе тихо ответить:

— Да. Их удары не прошли бесследно.

Вэйн кивнул, глаза его смягчились:

— Но я не сомневаюсь, что ты покараешь пиратов, Гриша. Кто, если не ты?

Слова Вэйна прозвучали как поддержка простого солдата, лишённая политики и двусмысленности. В них было доверие, рожденное годами товарищества. Григорий принял эту уверенность не как похвалу, а как подтверждение обязанности: люди, что в этот момент смотрели на него, ориентировались не на громкие заявления, а на готовность действовать.

В его голове всплывали образы: лагерь, где ребята проверяли клинки под дождём, строгий порядок построений, лица тех, кто не вернулся домой. Внутри него шевелились сомнения о том, достаточно ли он силён, чтобы удержать и остров, и честь семьи, и выполнить возможный приказ короны. Тело ныло, мысли принуждали к выбору: уйти в столицу и принять новую должность и, возможно, потерять тех, кто теперь нуждался в руководстве, или остаться и довести начатое до конца.

Его взгляд скользнул по Карлу: паладин хранил молчание, но жест его плеча, когда он позже встанет, подскажет больше, чем слова. Григорий понял: в этой беде он не один. И это одновременно облегчало и нагружало. Единственная правда — действие. А всё остальное требовало времени, плана и крови.

Он снова посмотрел на Вэйна, на перебинтованный обрубок и на то, как тот, несмотря на утраты, смеётся и живёт. Это было странным примером стойкости и одновременно упрёком: даже сломанные продолжат стоять на ногах. Григорий скрепил губы и сказал тихо, почти для себя:

— Тогда готовься: нам предстоит много работы.