Бениары VII

Вэйн стоял у самого края площадки, с одной рукой на поясе, в другой мешок с деревянным оружием. Щёки его были уже красноваты от утреннего ветра. Он не спешил ни в движениях, ни во взгляде.

— Рановато ты, Бениар, — сказал он, не поворачиваясь. — Часом не из библиотеки сбежал?

Рено шагнул на гравий, который жалобно захрустел под сапогами.

— Мы с Кристианом закончили рано. Он сказал, что у него «обострение тоски по цивилизации» и ушёл в деревню. А у меня весь день свободен.

Он говорил чуть напряжённым голосом, но уверенно. Тело всё ещё после леса, всё ещё гудит от движения, от ветра, от того, как хлестали ветки и как сидела в ладони ветка-меч. Было почти приятно.

Вэйн кивнул, повёл плечом, бросил мешок на землю. Из него с глухим стуком выкатились два учебных меча. Один он поднял сам, другой пнул в сторону мальчишки. Рено поймал его на лету. Рука, несмотря на утреннюю воду, сжалась уверенно.

— Мышцы не болят? — спросил Вэйн, поднимая меч в вертикальную стойку.

— Уже нет, — отозвался Рено. Он сам удивлялся этому. — Вчера всё прошло.

— Быстро, значит. Посмотрим, что усвоил.

Вэйн шагнул на середину площадки, выбрал себе место у края опоры, где тень падала на гравий. Он стоял спокойно, тяжёло и плотно, как дерево. Рено знал, что это спокойствие не слабость, а вызов.

— Как в прошлый раз, — сказал Вэйн. — Я в защите. Ты в нападении.

Рено кивнул. И не стал ждать приглашения.

Он рванул вперёд быстро, как по веткам утром. Тело само знало траекторию. Первый удар слишком прямой, слишком яростный. Вэйн отбил его с ленивым разворотом. Рено почти не почувствовал, как его клинок отклонился в сторону. Он сделал шаг вбок, занёс меч, и снова выпад, с поворотом бедра, как учил вечером на коряге. Этот удар Вэйн отбил жёстче, бруском против плашки, с коротким треском. Мальчишка отскочил назад, сделал вдох и снова вперёд.

Теперь Вэйн напрягся. В третий раз клинок Рено, хоть и вскользь, задел плечо наставника. По дереву прошёл звон, как по плоти. Тонкий звук. Но настоящий.

Вэйн остановился. Отступил на шаг. Глянул на место касания. Не было ни синяка, ни трещины, но он это почувствовал.

— У тебя это в крови, — произнёс он. — По венам идёт.

Он не улыбался, но глаза блеснули.

Рено выпрямился. Дыхание было неровным, но внутри пульс радости. Как будто он чуть вырвался вперёд. На шаг. На долю секунды.

— Хочешь сложнее? — спросил Вэйн.

— Да.

— Тогда теперь я не просто щит. Теперь я меч.

Рено едва кивнул, и в тот же миг Вэйн шагнул вперёд. Без предупреждения. Всё было не так. Вэйн двигался быстро. Не как взрослый. Как зверь. Не было медленных оборотов, только удар. Прямо по клинку Рено. Рука дёрнулась. Он не успел. Деревянное лезвие наставника врезалось по касательной в кисть.

Рено вскрикнул коротко, почти беззвучно, и меч выскользнул. Упал в пыль, качнулся, как мёртвая рыба. Ладонь пульсировала. Боль тупая, но такая, от которой хочется ударить в ответ.

Он поднял меч и посмотрел на Вэйна. Тот не двигался.

— Боль должна быть, — сказал он спокойно. — Иначе не поймёшь, где заканчивается игра.

Рено медленно кивнул. Внутри было зло. Но не на наставника. На себя.

Следующие минуты он проигрывал. Один выпад — блок. Второй — снова удар по ребру, по боку. Он не знал, как парировать. Не знал, как отвечать. Но запоминал. Всё. Каждый поворот ноги, каждый жест.

— Пятка уходит, — буркнул Вэйн. — Стой ровно. Не прыгай, как белка.

Рено сменил стойку.

— Рука слишком открыта. Вот. Меч вот тут. Не шире. — Вэйн показывал, просто, ясно. Без высоких слов.

— Лучше. Теперь заходи. Медленнее. Считай внутри.

Снова удар. Рено поймал, отступил. Клинки скрестились, и он удержал.

— Вот так.

Он сам не понял, как это вышло, но теперь движения становились понятнее. Рука не дрожала. Спина держала ровную линию. Он начал чувствовать вес, как будто меч был не предметом, а продолжением. Ещё не органом, но уже костью. Привычной.

Ещё через две попытки он ударил первым. И Вэйн отбил, но с усилием. Дерево заскрежетало.

— Хорошо, — сказал Вэйн. — У тебя это в крови. Уже говорил.

Теперь он сказал это с нажимом.

Рено остановился, пот капал с носа. Грудь вздымалась тяжело, но не от слабости, а от напряжения, будто в теле поселилось что-то новое. Он чувствовал пальцы. Ладони. Спину. И плечи, как будто они стали крепче за час.

Вэйн повёл плечом, вытирая пот рукавом, и кинул взгляд на тусклое небо. Солнце так и не показалось, только едва посветлело за краем крыши конюшни. День начинался медленно, как вязкая вода. Было прохладно, но от разминки тело Рено разогрелось, и теперь ветер казался скорее нужным, чем лишним.

— Всё, с мечом пока хватит, — сказал Вэйн. — Вся сила в ногах. Хоть ты и мечник, без ног ты не больше чем роза с шипами. Махать можешь, а идти нет. Понял?

Рено кивнул. Щека ещё горела от одного из недавних ударов: случайного или намеренного, он не понял. Ладонь побаливала. Он молча подхватил деревянный клинок и вернул его в мешок.

— Теперь бег. До ворот, три раза. С перерывом. Потом приседания. Двести. Считай вслух.

— Двести? — спросил Рено, подняв голову.

Вэйн усмехнулся.

— А ты что думал, сын герцога? Что будешь только размахивать? Ладно, начнём с сотни. Посмотрим, как выдержишь.

Рено побежал. Гравий под сапогами захрустел. Дорога к воротам была пустой, только редкие дозорные мелькали на башнях, да над забором шумели сосны. Сначала было легко. Потом в груди начала нарастать тяжесть. Ноги тянулись назад, подкашивались, и каждый шаг отдавался в спине. Но он бежал. Без крика, без жалоб. Он сам хотел этого. Сильнее. Быстрее. Ударнее.

Потом приседания. Он сбился со счёта после шестидесяти. Потом начинал заново. Вэйн не поправлял, просто стоял и смотрел. Потом сам считал последние двадцать. Когда Рено едва удерживал равновесие, Вэйн кивнул.

— Хорошо. Теперь туда. — Он указал на дальний угол площадки, где среди снарядов и покосившихся мишеней из соломы стояли гири. — Начнём с лёгкой.

Гиря оказалась вовсе не лёгкой. Рено взял её с обеих рук, и сразу понял, что с этим телом пока не договорился. То она тянула его вниз, то вбок. Он пытался поднять её, как Вэйн показывал: на уровень груди, потом медленно опустить. Руки дрожали. Спина упрямо ломила. С третьего раза он чуть не уронил гирю на ногу.

— Не вот так, — Вэйн подошёл, выпрямил его плечи. Положил ладонь на спину. — Вот. Стойка. Центр тяжести не здесь, а здесь. Поясницу не гни.

Рено сглотнул. Сконцентрировался. Поднял снова. Тело дернулось. Но он удержал. Раз. Потом ещё.

— Семь. Восемь. Ещё. Девять.

Потом всё смешалось — счёт, дыхание, усилие. Он просто делал. Потому что должен был. Потому что иначе зачем.

Когда он закончил, тело дрожало. Голова плыла, как будто в ней кто-то раскручивал маятник. Он опустился на корточки, вдохнул.

— Так и будет, — Вэйн присел рядом. Его голос был не мягким, но спокойным. — Первая неделя всегда самая злая. Дальше станет легче. Или ты станешь тяжелее. По сути, без разницы.

— Где Ларб Гай? — спросил Рено, не поднимая головы. Его волосы прилипли ко лбу. Слова вышли сипло, как после болезни.

Вэйн повернул к нему лицо, задумался. Пальцы на поясе постучали по пряжке, будто отдавая темп внутренним мыслям.

— Вчера был тут. Бил воздух так, будто с ним старая вражда. А сегодня… Кажется, в штабе. С офицерами твоего отца. Готовятся к чему-то.

Рено кивнул. Он не спросил, к чему. Он знал. Ниав. Чертов остров. Холмы и леса, полный карман врагов. Отец слишком долго тянул. А теперь готовится. Молча, целенаправленно, как делает всё.

— А ты… — Рено сглотнул и медленно поднялся, — …кого считаешь самым сильным мечником, которого видел?

Вэйн выпрямился. Посмотрел на него с удивлением. Не как на ребёнка, а скорее как на собеседника, с которым вдруг говорят по-взрослому.

— Зачем тебе?

— Хочу знать, куда смотреть. К чему стремиться.

Вэйн кивнул.

— Гай хороший. Честный в бою. Бьёт как надо. Выносливый, как якорь. Но видел я и сильнее. Твой отец, когда был моложе. Тебе этого не понять. Он не всегда был… — он замолчал. — Ну, не всегда был как сейчас. И ещё был один. Карл Честер. Железный пёс. Из церкви Суда. Он бился не мечом, а волей. Когда он шёл, всё вокруг дрожало. Даже взрослые бойцы отворачивались. Он сражался, как будто внутри него гвозди.

Рено задумался. Но Вэйн не закончил.

— Но один человек… Один остался в памяти чётче всех. Из Империи. Из великого клана. Его катана... — он прищурился. — …не рубила, а рисовала. Ни одного удара зря. Всё с умыслом. Ни взмаха не терял. Я тогда понял, что такое мастерство.

Рено тихо произнёс:

— Как его звали?

Вэйн собирался ответить.

И в тот момент с площадки донёсся голос: высокий, почти визгливый, как будто отлетающий от стены:

— Господин Рено! Простите… простите, молодой господин! Отец передал вам приказ!

Писарь. Маленький, худой, как ветка, с пергаментной кожей и осенней сутулостью. Он стоял у края лестницы, будто боится сделать лишний шаг.

Вэйн вздохнул и чуть опустил взгляд, как будто ускользнуло что-то важное. Но Рено не упустил этого.

— Его зовут... — начал он.

— Позже, — сказал Вэйн. — Иди.

Рено пару раз моргнул, будто возвращаясь из воды, и только потом сделал шаг. Писарь не торопился. Он будто специально шагал медленно, вытягивая момент, и не потому что хотел, а потому что не знал, как по-другому. На фоне каменной стены, на фоне холодного ветра, его сутулая фигура казалась не человеком, а наброском, линией и намёком на форму.

— Слушаю, — сказал Рено, и голос его был хриплым. Он чувствовал, как осела пыль в горле.

Писарь приостановился, повернул голову, посмотрел на него.

— Герцог… ваш отец… — голос его был тише ветра, — …передал вам прямой приказ. Сказал: без промедления, в дом. В спальню. К сундуку у стены. Знаете тот?

Рено кивнул. Он знал сундук. Видел его случайно в детстве. Массивный, обитый тёмной кожей с железными полосами. Там всегда хранилось «что-то важное», но он никогда не касался — не разрешалось.

— В нём лежит меч, — продолжал писарь. — Ваш… фамильный. Вы должны взять его и немедленно доставить сюда. Прямо в крепость. В руки герцогу.

Рено моргнул. Один раз. Потом второй. Как будто сам смысл слов не успел лечь в сознание.

— Фамильный меч? — повторил он. — Он… у нас?

— У герцога в сундуке, да, — писарь кивнул. — Он велел не медлить.

Рено кивнул. Молча. Без дополнительных вопросов. Он вдруг понял, что не хочет их задавать. Потому что если начнёт спрашивать, то захочет знать больше, чем можно. А ему велели просто идти.

Он свернул к стойлу. Его конь молодой, не до конца обученный, но уже гордый, стоял под навесом, мотая гривой. Почти сразу повёл ухом, когда Рено подошёл. Он ещё не был боевым, скорее быстрым, выносливым зверем с горячим сердцем. По пути мальчик не надевал седла, на это не было времени. Он знал, что доберётся быстро. Дом был ближе, чем казалось.

Дорога пролетела без слов, без лиц. Камни мелькали под копытами, деревья проходили, будто не замечая. Тело само держало равновесие. Пальцы сжимали гриву, а мысли… мысли ушли внутрь.

«Фамильный меч…» — отголосок не покидал. Он слышал о них от Кристиана, мельком, с усмешкой, когда тот, поджав ноги, рассказывал о древних домах, которые хоронили своё прошлое в металле и кости. Но тогда Рено не думал, что у Бениаров тоже был такой клинок. Он не знал. Отец не говорил.

Дом встретил его тишиной. Только кухарка в холле вскрикнула, едва не выронив миску. Он пронёсся мимо, по лестнице вверх. Дверь в спальню отца была не заперта. Он толкнул её, и она открылась с лёгким скрипом, как будто недовольная.

Свет был тусклый. Занавеси плотно закрыты, воздух стоял тяжёлый, с запахом пепла и чего-то металлического. В углу тот самый сундук. Массивный, тёмный, почти впаянный в комнату. Рено шагнул к нему, даже не сняв плаща. Сердце било в горле.

Он сдёрнул плед, пару подушек, небрежно. будто сорвал паутину. Под ними: книги, какие-то документы, карты, даже старый футляр с музыкальной шкатулкой. Всё это он отодвинул, как ненужное. Его руки тряслись, но он двигался быстро. Как в бою. Как на тренировке. Цель есть, а остальное лишнее.

И вот, на самом дне, он увидел ножны.

Простые. Мифрил, гладкий, как стекло, но холодный. На поверхности герб. Голова дракона. С золотыми глазами. С теми самыми, что были у отца. И у него самого.

Рено осторожно провёл пальцами по металлу. Он не знал, что чувствует. Трепет? Волнение? Страх? Это было не похоже на обычную вещь. Меч лежал, как будто спал. Как будто ждал.

Он вытащил его медленно. Обеими руками. Он был тяжёлым. Не как гири на площадке, но по-другому. В нём чувствовалась история. Вес чужих рук, чужих сражений. В нём было что-то, что нельзя было потрогать, но можно было ощутить.

Рено поставил меч на колено, положил ладонь на рукоять. Потом чуть вытянул клинок из ножен. Мифрил зазвенел. Очень тихо, почти как дыхание.

Клинок был прямым. Светловатый металл, словно напитанный утренним небом. Острый до пугающей точности.

Он вытащил меч лишь на пару дюймов, и этого хватило, чтобы увидеть руны.

Они не были яркими, не пылали, как в детских историях о великих артефактах. Наоборот, свечение их было едва уловимым, как свет луны на воде в ночи. Линии рун текли по металлу, как прожилки по кости. Буквы, если их можно было назвать буквами, искривлялись, будто живые, и менялись, если смотреть на них слишком долго. Рено всмотрелся. Внезапно стало трудно дышать. В груди что-то сжалось, не от страха, но от напряжения, незнакомого, телесного.

Он не осознавал, как долго держит клинок. Пальцы, обхватывающие рукоять, немного побелели. Меч был холоден, но в этом холоде не было смерти. Он был... правильным. Родным. Как будто знал его. Как будто выбрал его.

Рено осторожно втолкнул клинок обратно в ножны. Щелчок был глухим, будто меч недовольно вздохнул. Сердце его билось странно: не часто и не быстро, а плотно, как шаги под землёй. В комнате было тихо, настолько, что слышалось, как в углу щёлкнула старая доска под давлением ветра.

Он повернулся, и тогда увидел мать.

Сара стояла в дверях, почти сливаясь с дверной рамой, белое платье прилипло к телу от сквозняка, волосы растрёпаны. Она не говорила. Только смотрела. И этот взгляд не был испуганным, как обычно. Он был… взволнованным. В её глазах было слишком много. Как будто она узнала меч, узнала выражение лица сына. Как будто хотела что-то сказать, но не смела. Или уже не могла.

Рено посмотрел на неё лишь мгновение. Потом опустил взгляд, обошёл её, не проронив ни слова. Не потому что не хотел, а потому что внутри что-то запретило. Он почувствовал, что если скажет хоть одно слово, мать захочет забрать у него меч. Или, хуже, правду.

Конь ждал его прямо у крыльца, копаясь носом в траве у старой дорожки. Солнечный свет пробивался сквозь облака редкими пятнами, и в одном из них грива животного сияла почти серебром. Он не успокоился с момента прибытия Рено, мотал головой, будто чуял что-то непривычное.

Рено закинул ногу, прижал меч к бедру и тронулся.

Дорога назад исчезла. Он ехал, как будто во сне. Камни под копытами, серые стены, стражники на башнях — всё стало фоном, ничем не отличающимся от тумана. Рено держал меч крепко. И снова, как будто сам не замечая, приоткрыл ножны. Совсем немного. Хватило одного взгляда.

Руны мерцали.

Только теперь он заметил: они двигались. Не по металлу, а внутри него. Будто жили своей жизнью, струясь вглубь клинка. Мягкий свет, как от разогретого золота. И с этим светом пришли образы.

Неясные. Размытые. Не как картины, а как ощущения, как будто воспоминания не его самого.

Пыль и крики. Чьи-то руки, сжимающие рукоять, не его, старшие, сильные. Звон стали, но не боевой, скорбный. Плачущий. Потом пламя. Большое, медленно выдыхающееся пламя. Ощущение вины. И одиночества.

Рено выдохнул. И в этот миг образ сорвался.

Он резко втолкнул клинок обратно, почти выронив его. Сердце билось тяжело. В голове звенело. Он понял, что весь путь от дома до крепости прошёл как по льду. Не помнил ни одного поворота. Всё внимание только на мече. И теперь он стоял… прямо перед дверью штаба.

Перед отцом.

Дверь была распахнута, и внутри шум голосов, грубых, деловых, мужских. Карта на столе. Стулья сдвинуты. Вокруг офицеры, несколько советников. И Григорий в центре, как всегда. В очках, в сером камзоле, с руками на поясе. Он смотрел на карту, говорил сухо, почти без интонации.

Рено застыл на секунду. Сердце всё ещё билось слишком громко. В голове крутились руны. Он чувствовал, что дрожит, чуть, еле заметно. Он шагнул вперёд, как будто на казнь, и только тогда отец повернул голову.

— Меч, — произнёс он.

Он не спросил, всё ли в порядке. Не посмотрел на лицо сына внимательно. Только глаза его хищные и внимательные отметили дрожь рук, заметили несосредоточенность, но не отреагировали. Он просто протянул ладонь. Ожидая.

Рено вложил меч в руки отца. Быстро. Почти испуганно. Как будто меч мог заразить. Он даже не успел подумать, только хотел избавиться.

— Хорошо, — сказал Григорий. — Свободен.

И снова ни слова, ни взгляда дольше положенного. Как будто вся сцена была лишь передачей предмета, а не момент между отцом и сыном.

Рено отступил. Развернулся.

Он не знал, куда идти. Но знал, нужно уйти. Иначе руны вернутся. Иначе образ, тот, с плачущим пламенем, снова захватит. Он чувствовал: это был не просто меч. Это было что-то… глубже. Что-то, что нельзя трогать.

Он вышел из штаба. Холодный воздух ударил по щекам.

И только тогда глубоко и тяжело он выдохнул.