Воспоминание VIII

— Вы правда знаете, каково это не живя среди своих, рассуждать о том, достойно ли к вам относятся?

Она произнесла это негромко, но с той точностью, от которой неудобно отводить взгляд. Григорий на миг задержал дыхание. Он чуть прищурился, собирая себя в прежнюю форму.

— Не понимаю, о чём вы, — сказал он.

Она медленно перевела на него глаза, и в их блеске мелькнуло что-то вроде терпеливого неверия.

— Конечно. Тогда скажите, что вы помните о своём детстве?

Григорий едва заметно напрягся. Она меняла направление так легко, что это сбивало все его мысли. Только что речь шла о его положении при дворе, теперь о детстве, и всё это происходило с такой естественностью, будто она не пыталась запутать его, а просто выбирала, с какого края удобнее подступиться. И всё же он чувствовал в этом повороте общую линию: она не отпускала тему чуждости, чужой почвы под ногами, чужого происхождения. В её вопросах не было беспорядка, она вела разговор, будто подводила его к одному и тому же месту разными тропами.

Григорий медленно провёл большим пальцем по краю перил, ощущая под кожей гладкий холод камня.

— Смутно, — ответил он после короткой паузы. — Но ничего особенного. Обычное детство.

Она чуть вскинула бровь.

— Обычное до того, как вас пленили? Или после?

Григорий опешил так явно, что сам это почувствовал. Внутри у него будто на миг сдвинулся пол. Он не ожидал прямоты в таком виде. Ему случалось слышать грубость, выпад, даже откровенную злость, но вопрос, поставленный так буднично и при этом так точно, задел иначе. Он глянул на неё, потом в сад, словно там мог найти удобный выход. Пальцы его на секунду сжались на перилах сильнее, чем нужно.

Она, не дожидаясь ответа, продолжила ровно:

— Я в городе всего пару дней. И за это время уже успела почувствовать весь этот набор неприязни. Взгляды, шёпот, косые взгляды. Иногда хватает и того, как человек держит чашку, чтобы понять, что он о тебе думает.

Григорий на мгновение прикрыл глаза. Он не хотел представлять это слишком ясно, но представил. Придворные, улица, чужие губы, растягивающие слова о людях из Карста, о том, кто кому подходит, кто чьё место занял, кто вообще не должен был стоять в зале. Он слишком хорошо знал эту вязкую, липкую манеру недоброжелательности, когда никто не кричит в лицо, но воздух вокруг тебя всё равно становится грязнее.

— Мне жаль, — сказал он тихо. И сразу добавил, уже твёрже: — Кто так с вами обращался? Расскажите мне всё. Каждый эпизод.

Она не сразу ответила. На её лице не дрогнуло ни одной заметной линии, но в этой неподвижности Григорий уловил сопротивление. Он, должно быть, и сам слишком резко подался вперёд, в его голосе уже слышалось не просто сочувствие, а готовность действовать. Эта готовность была для него естественной. Словесная неловкость проходила, когда появлялась цель. Найти виновного, вычленить его из толпы, назвать и прижать к камню — в этом было хоть что-то ясное.

Но она остановила его раньше, чем он развил мысль дальше.

— Не надо, — сказала она. — Вы же не будете наказывать весь Капитолий за жалобы случайной чужестранки?

Григорий сдержанно выдохнул. В её голосе снова мелькнула насмешка, но теперь уже с оттенком утомления, как у человека, который заранее знает чужую реакцию. Её прямота не отталкивала, наоборот, она резала по привычному ходу его мыслей, заставляя отвечать честно.

— Я так не поступаю, — сказал он. — Мои методы точечны. Если кто-то виноват, он должен понести наказание. Не толпа, не город и не народ. Только тот, кто сделал это.

Она посмотрела на него долго, и в этот раз её взгляд стал не только холодным, но и внимательным, словно она пыталась проверить, говорит ли он так по привычке или действительно верит в это до конца. Григорий выдержал её взгляд, хотя ощущал, как внутри снова встаёт знакомое напряжение: не злость, не вызов, а потребность доказать. Он не любил, когда в нём видели не то, чем он себя считал. И ещё меньше любил, когда кто-то слишком быстро угадывал, где его слабое место.

— Вы всё ещё не ответили мне, — сказала она после короткой паузы, и взгляд её вдруг стал прямым, неподвижным. — Каково это, быть пленником? И вы хоть раз возвращались туда, где родились, с тех пор как вас оттуда увели?

Григорий на миг задержал дыхание. Первый вопрос он оставил в стороне почти с нарочитой лёгкостью, будто не услышал его вовсе, и сразу ухватился за второй, за тот, на который мог отвечать без опасной откровенности.

— Я давно хотел увидеть место, где родился и провёл раннее детство, — сказал он. — Но всё не выходило. Война на юге, стычка у Саусгейта, ещё какие-то задержки. Отпуск приходилось откладывать.

Дороги, карты, донесения, распоряжения — всё это давно стало его обычной средой, и потому само воспоминание о земле, которую он не видел, отзывалось в груди чем-то сухим и тяжёлым.

Она слушала не двигаясь, потом медленно моргнула.

— И вы жалеете? — спросила она. — О том, что так и не прикоснулись к родному? Что выросли на чужбине, где ловите на себе косые взгляды? Я бы, наверное, этого не поняла.

Григорий усмехнулся одним уголком рта, но в усмешке почти не было веселья. Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние так, чтобы разговор не рассыпался. Хотя от её золотых глаз ему уже не хотелось отводить взгляд, она начинала раздражать его именно тем, что говорила слишком метко и слишком точно попадала в то место, где он предпочёл бы не задерживаться.

— Вы всё это говорите так, будто всерьёз заинтересованы моей судьбой, — сказал он. — Почему? Вам жаль меня?

Она чуть склонила голову, и рыжие пряди тихо сдвинулись у её щеки.

— Это вы организовали встречу тут на балконе, предложили разговор, — ответила она спокойно. — Я лишь поддерживаю его.

Григорий чуть опустил подбородок, словно принял это замечание, а затем позволил себе слабый нажим в голосе:

— Хотя до сих пор я так и не узнал вашего имени, мне начинает нравиться ваша манера держаться.

Она переменилась в лице не заметно, но достаточно, чтобы он это уловил. В её взгляде появилась тонкая настороженность, почти удивление. Она наклонила голову.

— Что вы имеете в виду? — спросила она.

Григорий на секунду задержался. Вопрос был простым только на поверхности, однако в нём слышалась готовность развернуть его фразу и заставить сказать лишнее. Он чуть выпрямился, и в том, как он снова упёрся ладонью в перила, было больше желания удержать себя, чем сохранить позу.

— Мы оба взрослые люди, — начал он, подбирая тон ближе к лёгкому флирту, чем к прежней прямоте. — И раз уж вечер всё равно зашёл в странную сторону, можно хотя бы говорить честно. Я, признаться, нахожу вас привле…

Он не успел договорить.

Снизу, со стороны сада, внезапно раздался резкий крик, вырванный из ночи так грубо, что Григорий сразу почувствовал, как у него внутри всё меняется. Он осёкся. Незнакомка уже в следующее мгновение ухватила его за плечо без лишней осторожности, и другой рукой указала в сторону озера.

Григорий мгновенно повернул голову.

В темноте сада, у кромки воды, два силуэта столкнулись с такой яростью, что он сначала не поверил собственным глазам. Но спустя ещё миг различил их по походке, по ширине плеч, по той знакомой дикой манере двигаться, которую он знал с детства. Джонатан и Филипп дрались.

Не спорили. Не толкались по-мальчишески. Дрались всерьёз, с той раздражающей, почти семейной яростью, которая в их доме всегда вспыхивала неожиданно и так же неожиданно переходила в смех, если только никто не успевал получить по-настоящему сильный удар. Но сейчас смеха не было. Филипп рванулся вперёд, Джонатан ответил ему ударом в корпус, и оба, пошатнувшись, снова сцепились у воды, под редкими фонарями, от которых поверхность озера казалась разорванной чёрной тканью.

Григорий заметил блеск в руке Филиппа и резко выругался сквозь зубы.

— Нож… — вырвалось у него.

Этого ему хватило, чтобы кровь в висках ударила тяжело и горячо. Он резко оглядел сад, ища глазами Карла. Младший брат этих двоих должен был быть где-то рядом. Именно на него обычно сваливалась роль удерживать их от глупостей, когда спиртное делало их слишком лёгкими на подъём. На миг Григорий не увидел никого, и от этого в груди неприятно сжалось. Потом взгляд его выхватил бегущую фигуру на дорожке, Карл мчался со всех ног в их сторону, уже издалека понимая, что опоздал.

Григорий на секунду стиснул зубы. Наверное, Карл всего лишь отошёл на короткое время, чтобы уединиться, не ожидая именно сейчас такого всплеска, и пропустил самый опасный миг. В обычную ночь это можно было бы свести к шутке. Сейчас нет. У него не осталось ни тени желания продолжать балконный разговор в прежнем русле. Всё тело уже было обращено в сад, к драке, к дороге вниз, к тому месту, где его братья по чужой и собственной воле могли наделать бед.

Он ещё раз посмотрел на женщину рядом с собой. Она не отшатнулась, не подняла шума, не сделала лишнего жеста. Лишь следила за его лицом и за тем, как в нём меняется выражение.

Он коротко выдохнул, уже не стараясь скрывать досаду.

— Придётся отложить разговор, — сказал он ей. — Простите.

Она убрала руку с его плеча, но взгляд не отвела.

— Идите, — ответила она. — У вас, похоже, важнее дело.

Григорий кивнул и на мгновение задержался только затем, чтобы убедиться: она остаётся на месте, спокойная и прямая, будто происходящее в саду не способно смутить её. Это странным образом даже задело его сильнее, чем следовало. Но времени на лишние мысли не было. Он уже развернулся к двери, когда снизу снова донёсся крик, и теперь в нём слышалась не только ярость, но и что-то похожее на предупреждение.

Григорий сорвался с места. Балкон, стекло, шорох штор — всё осталось за спиной. Перед ним уже были только ступени, зал и сад, и та самая тяжесть, которую он слишком хорошо знал по службе: тяжесть момента, после которого либо успеваешь вмешаться, либо потом долго собираешь последствия по кускам.

Григорий выскочил наружу почти бегом и сразу же понял, что зрение на миг опередило мысль. В саду, вокруг озера, уже кишели тёмные фигуры: гвардейцы короны, паладины церкви в тяжёлых плащах, двое из личной охраны Джонатана, чернокожие, сдержанные даже в движении. Их фонари резали ночь короткими жёлтыми полосами, и на влажной траве эти полосы дрожали, будто поверхность земли сама пыталась отойти от происходящего в стороне.

Гости, чуть более смелые или просто более праздные, уже тянулись вслед за шумом, но их тут же оттесняли назад. Один молодой дворянин с пунцовой лентой на рукаве сделал попытку протиснуться ближе, вытянул шею, чтобы рассмотреть драку, и тут же получил твёрдый жест от гвардейца в грудь. Ещё двое, стоявшие за ним, переглянулись и отступили неохотно, с тем неприятным любопытством, которое всегда живёт при дворе рядом с хорошими манерами. Шорох платьев и короткие, нервные возгласы смешивались с металлическим звоном, доносившимся из сада. Пахло влажной травой, раздавленными листьями и потом, проступившим сквозь вечерний жар.

Григорий, не разбирая дороги, пошёл вперёд, но и ему путь сразу же преградили. Перед ним встал гвардеец, потом ещё один, сбоку кто-то из паладинов поднял руку, останавливая его без лишних объяснений. Григорий прищурился, увидел перед собой чужие плечи, ремни, мокрый блеск лат и понял, что ему сейчас не позволят пройти просто так. Он резко сжал челюсть и стал проталкиваться, плечом врезаясь в чужую плотную стену, не церемонясь ни с кем. Кто-то ворчал ему в спину, чей-то локоть задел его бок, но он уже рвался дальше, потому что в том, что он услышал и увидел, было слишком много опасного.

— Пропустите, — бросил он резко.

Ему не ответили, но и не удержали как следует. Он толкнул ещё одного гвардейца, шагнул на свободное место и вышел вперёд, туда, где открывалась вся картина. Джон и Филипп были уже не свободны: обоих удерживали рыцари и королевская стража. Джона держали двое, один из них крепко перехватывал его под локоть, другой упирался ему в плечо, не позволяя сделать шаг. Филипп, ещё не остывший, дёргался, словно готовый снова рвануться вперёд, и двое паладинов вцепились в него с обеих сторон.

Оба, не замечая ничего вокруг, выкрикивали друг в друга грязные, тяжёлые фразы, от которых у Григория неприятно сжалось в груди. Джон, с перекошенным лицом и мокрой прядью чёрных волос на виске, выругался с такой злостью, что это прозвучало почти хрипом:

— Полоумный придурок! — рявкнул он в сторону Филиппа.

Филипп, изо рта которого уже выступила кровь, ответил не медленнее:

— Ублюдок!

Григорий остановился на миг, и его прошибло холодом сильнее ночного ветра. Между ними было слишком много привычной братской злости и слишком мало трезвости. Он посмотрел на Карла, стоявшего чуть в стороне, и это был уже не взгляд друга, а взгляд человека, который требует объяснения. Карл был бледен, напряжён, его каштановые волосы растрепались, будто он действительно носился между ними до последней секунды. По лицу было видно, что он сам ещё не до конца принял случившееся.

Он не сказал ни единого лишнего звука, но в его глазах уже сидело признание вины. Карл понимал, что недоглядел. Понимал и принимал это на себя, хотя сейчас его вины было не больше, чем у того, кто моргнул в самый неподходящий миг. И всё же на его лице читалось именно это — глухая, тяжёлая вина, знакомая Григорию до боли. Так смотрят не на людей, а сквозь них, когда уже поздно исправлять.

Григорий опустил взгляд на траву и тут же заметил кинжал Филиппа. Лезвие лежало в примятой зелени чуть в стороне, словно его отбросили в горячке. На стали темнели следы крови, густые и свежие. У Григория похолодели пальцы. Он медленно поднял взгляд и увидел Джонатана: гвардейцы уже перехватывали его за руку, а на кисти белела спешно наложенная повязка, сквозь которую проступала кровь. Джона уводили к замку, и он шёл, уже не споря, только тяжело дыша, бросая через плечо ещё какие-то злые, хриплые фразы, которые терялись в шуме ночи.

Григорий резко повернулся к Филиппу. Его тоже держали рыцари, и тот уже пытался стряхнуть их руки, но не мог вырваться. В груди у Григория поднялось не просто беспокойство, а почти панический, выжженный внутренний холод. Он оттолкнул ближайшего рыцаря плечом, потом второго, и грубо схватил Филиппа за одежду у груди, смяв мокрую ткань.

— Что вы оба творите? — спросил он, не стараясь смягчить голос.

Филипп тяжело сплюнул кровь в сторону. На губе у него была рана, а на щеке свежий грязный след кулака. Он упрямо выпрямил шею, насколько позволяли чужие руки, и ответил с неприязнью:

— Джон слишком много о себе мнит.

Григорий не сразу понял, к чему тот клонит.

— О чём ты вообще? — спросил он, сильнее сжав ворот.

Филипп фыркнул, и в этом звуке было столько яда, что Григорию захотелось встряхнуть его ещё сильнее.

— Да о том, что этот склизкий ублюдок всё ещё лезет к отцу, шепчет ему в ухо про то, чтобы его узаконили, — выплюнул Филипп. — Чтобы он мог унаследовать корону. Вот о чём. Этот стервятник думает, что если будет достаточно долго кружить вокруг, то ему всё достанется.

Григорий замер. На миг вокруг него будто притих даже сад. Он медленно поднял глаза, окинул пространство вокруг. Рыцари церкви стояли кольцом, гвардейцы держали периметр, несколько служителей уже отгоняли любопытных гостей обратно к освещённым дорожкам. Джонатана, в сопровождении личной охраны, уводили внутрь замка, и его силуэт уже растворялся в дверях. Карл стоял чуть сбоку, опустив руки, с таким видом, словно ещё не решил, к кому броситься первым и как вообще удержать происходящее от распада.

Григорий повернулся к нему. Карл выглядел так, будто у него в груди всё ещё грохотало. Он не был пьян в той мере, как братья, но потрясение уже успело вытеснить из лица всякую кровь. Григорий видел в нём не только рыцаря церкви, не только брата, но и человека, которого только что ударили чужие резкие речи.

— Карл, — сказал Григорий тихо, но жёстко, и коротко махнул ему рукой. — Уведи остальных. Оставь нас с Филиппом наедине.

Карл поднял на него глаза. На миг ему явно хотелось что-то возразить, что-то объяснить, но он сразу понял тон. Его челюсть чуть сжалась, а потом он кивнул.

— Да, — сказал он коротко и сразу же двинулся к гвардейцам и паладинам. — Отведите людей назад. Никому лишнему сюда не подходить.

Он уже начал брать дело в руки, и это немного ослабило напряжение, хотя не сняло его вовсе. Вокруг всё ещё стояли тяжёлые лица, настороженные взгляды, сбитое дыхание ночи. Григорий же смотрел только на Филиппа. На его разбитую губу, на кровь у подбородка, на злость, которая не остыла. И в голове у него стучала одна тяжёлая мысль о том, что всё, что только что произошло, было не просто дракой пьяных братьев. В этом было слишком много накопленного, слишком много яда, который давно ждал, чтобы вырваться наружу.