Дым II

Рено бежал, потому что ноги знали дорогу быстрее, чем разум. Перед глазами всё ещё мелькали обрывки ночи — светлячки, её губы, пощечина — и теперь они накладывались на настоящий пейзаж: тёмные столбы дыма, едва видные над кронами, и запах гари, который пронзал лёгкие. Он шагал в шорохе листьев, пока земля глотала подошву, и в груди было ощущение, будто сердце бьётся не только у него — целая армия стремительных ударов толкала его вперёд.

Рядом шли солдаты, трое взрослых и двое молодых. Их серые кители тускло бликовали на солнце. Мужчины были лёгкими на ногу, но лица у всех были собраны.

Рено заметил с холодом, в их руках не было ружей, только короткие штыки для окопной работы, ведь всё оружие хранилось в штабе, под кованой дверью. Их глаза блуждали по тёмным просекам, и он понял, почему голос солдата, которого он остановил раньше, был таким осторожным: люди знали, что болезнь неподготовленности хуже ран.

— Держитесь рядом, — коротко бросил тот, кто подсказал ему события. В голосе было мало команд, больше приказа самому себе.

Лес расступился, и на их тропу выпала ловушка. Первые выстрелы треснули, как по натянутому канату: пары залпов кремниевых винтовок, затем бесшумный треск арбалета. В стволах и щепках света вырывались искры. Паника не наступила сразу, но пришла волной: солдаты шарахались, кто-то кричал «к земле!» и бросался к ближайшему стволу.

Один из молодых солдат, который бежал рядом с ним, рухнул. Кровавая тёмная точка на его боку была неожиданным пятном в утреннем воздухе.

Рено услышал, как под ногами кто-то матом выругался, и тот самый солдат, что с ним говорил, рванулся вперёд, прикрывая Рено своим телом. Он швырнул мальчика в сторону коряги, сам согнувшись грудью на открытом месте. Звон, который Рено запомнил, показал, что выстрел попал не в дерево. Солдат схватился за плечо, глаза его широко раскрылись, и в тот миг мир сжался до его лица: усталый окрававленный рот, морщина на лбу, и какая-то тихая решимость.

Рено рухнул за корягу, вдохнул тёплый, влажный воздух земли и почувствовал, как паника пытается вырваться наружу. Он видел, как тот человек схватился за грудь, опустился на колено и с трудом попытался подняться, но ноги дрожали. Ещё один выстрел — и затем молчание вокруг, наполненное глухим стуком своего дыхания. Тот солдат лежал неподвижно, лицо у него побледнело, но глаза были прикрыты не полностью. Рено увидел в них что-то человеческое, такое простое и страшное: он спасён, потому что этот солдат выбрал защитить его ценой себя.

Дыхание Рено рвалось. Он зажмурился и сосчитал до десяти, как учил его Вейн: вдох — раз, выдох — два. Земля под ладонями пахла лесом и гарью одновременно, а от корня до корня текла прохлада. Он пытался подняться, но ноги дрожали.

Когда выстрелы возобновились, они звучали уже ближе, какие-то голоса кричали в панике, и одна фигура скользнула мимо.

Он выскочил из укрытия, пробежал несколько метров, и в тот же миг услышал, как кто-то крикнул, что он замечен. Стрельба обрушилась ближе, и Рено пустился бежать наугад, потому что думать, значит тратить время. Его ноги огибали тропу, пока дыхание режущим ножом входило в лёгкие. Родной дом, светлый силуэт с крышей, увиделся между стволами, и он бросил все силы к нему.

Почва крутила ноги, и в ту минуту, когда казалось, что он вот-вот выскочит на знакомую тропу, кто-то вывалился из куста и перехватил его. Рука, тёплая, мокрая от пота ладонь прикрыла рот, вторая прижала плечи, не дав уйти.

Рено укусил. Пальцы пахнущие табаком отдернулись, и перед ним, в тусклом свете рассечённого леса, показалось знакомое лицо. Кристиан сжал зубы, рука в месте укуса вмиг покраснела. Он не вскрикнул, но в уголках рта промелькнула боль, и лицо осветилось следами вчерашней ночи: под глазом у него расплылось синее пятно, а губа слегка припухла.

Кристиан, не прерывая вздоха, одним жестом потребовал тишины. Его глаза, обычно лукавые и чуть самовлюбленные, сейчас были собраны. В них мелькнула мысль о том, что шутки кончились.

Он указал крошечным движением в сторону тропы у дома, туда, где земля загибалась к амбару. Рено сглотнул, воздух в лёгких жёг, щека под пальцами пульсировала, будто в ней ударял барабан. Он обвел взглядом тропу у дома и увидел, как в синеватой тени конюшни вырисовываются фигуры: кто-то держит арбалеты, кто-то винтовки. В центре них Бисти, плечи его ровные, взгляд направлен вперёд. Рядом Роджер, рука спокойно лежит на краденой сабле.

Рено почувствовал, как разум распадается на два полюса — одно знало факты, другое не верило глазам. Он видел, как недавно его отец надевал кандалы на Бисти, видел, как тот уходил под стражу. Как мог он ныне стоять у их двора? В голове застучали вопросы, бессвязные и тяжёлые. Ответ где-то рядом — хитрость, предательство, чья-то сделка — но в этот момент Рено не сильно думал о том, как так вышло. У него в голове появилось простое понимание: у дома враг.

Кристиан сжал его за локоть, потянул к тени, указал пальцем на дом. Он живо шевельнул губами, в голосе было мало слов, но каждое было взвешено:

— В доме ещё мать и кухарка. Конюх схвачен.

Рено едва выдержал. Сердце его подпрыгнуло. Мать. Слово пронзило тишину круче выстрела. Он видел её без движения, спокойную, всегда тихую, и думал, будто это объясняет всё. В голове всплыл её вечный профиль: руки, перебирающие страницы книги, взгляд, не встречающийся с его. Но невзирая на холод, она всё же его родная мать. И мысль о ней, стоящей в доме, стала громче, чем страх.

Шаги Кристиана были тихи, но уверенны, он посмотрел на Рено и словно заглянул в противоречивый ящик:

— Ты остаёшься здесь, — сказал он, почти не шепча, — и не двигаешься.

— Я не останусь, — выпалил он. — Я пойду. Я не позволю им.

Кристиан покачал головой, но не жёстко. В его взгляде было не только упрёк, но и уходящая боль:

— Ты не понимаешь, что значит идти наугад против ружей. Ты ребёнок, Рено. Я знаю, что у нас мало доверия друг к другу, но сейчас обязанность на мне.

Он говорил почти спокойно, но голос в конце треснул, выдав напор усталости. Рено заметил, что Кристиан выглядел шатким: опухшее лицо, тёмные круги, но, вопреки всему, плечи его не дрогнули.

Он наклонился ближе и прошептал, почти не отрываясь:

— Я сам сейчас со всем разберусь и спасу госпожу Бениар.

Рено заметил, как Кристиан губами сжимает обломок ветки, как будто высчитывая шаги. Но в его движениях было больше смелости, чем практики. Кристиан встал прямо, плечи его выпрямились, и он прибавил тихо, как будто проговаривал не кому-то, а самому себе:

— Бениары достаточно хорошо относились ко мне не смотря на мои проступки, и теперь мне предстоит отдать твоим родителям должное.

Рено вспомнил моменты, когда учитель опекал его в начале знакомства с деревенскими, когда читал стихи, чтобы скрасить скуку юноши, когда хвалил за аккуратный почерк — и вдруг понял, что человек, который казался мелочным и не слишком ненадёжным, может стать тем, кто станет для него героем.

Движение Кристиана сначала казалось абсурдным, словно он решил разрядить напряжение шуткой — маленькой, рискованной выходкой на глазах у людей, у которых было оружие и решимость. Он вышел из тени конюшни трусцой, будто возвращался с прогулки, плечи слегка согнуты, руки опущены, глаза сосредоточенные, но без паники. В сочащемся из раннего утра воздухе его фигура вырисовывалась то смелой, то смешной: слишком тонкая, чтобы броситься на охранников, слишком хрупкая, чтобы быть угрозой их плану.

Рено видел это и читал в себе ту самую смесь ужаса и нелепости, которая всегда появлялась, когда человек делал неправильный выбор ради чего-то хорошего. Желудок сжался, а правая щека стянулась от боли.

Пираты замерли. Их движения перестали быть грубой хореографией захвата, теперь они стали гротескной сценой осмотра. Бисти стоял, плечи его были ровными, лицо без экспрессии, но глаза остры.

Роджер поднял руку к ружью, его палец дрогнул над курком, но Бисти приложил руку к его локтю — тихо, так что этот жест звучал как команда, а не приказ. Их губы шевельнулись. Рено не мог услышать их смысла, но считал, что в тех шепотах спрятана хитрость. Роджер опустил ружье, будто кто-то снял напряжение с его плеч; .

В этом молчаливом обмене жестов Рено распознал игру. Это было исследованием того, насколько далеко можно зайти, прежде чем хрупкая ткань воли Кристиана порвётся. И в этом, холодно выстроенном внимании, было нечто пугающее: к нему тянулось желание контролировать его, испытывать его страх и наслаждаться маленьким превосходством над ним.

Первый болт вырвался из арбалета. Он свистнул тонким и резким звуком, который прошил воздух и попал в голень Кристиана. Рено видел вспышку боли: нога подогнулась, Кристиан сжался. Он упал, не громко, не жалобно — просто упал как кукла. Рено почувствовал, как в груди что-то защемило, ему показалось, что вот-вот он взорвётся от желания выскочить и силой сбить этих людей с мест.

Кристиан поднялся, несмотря на тонкую струйку крови, что проступила на штанине. Его лицо было причудливо спокойным: рот сжался, глаза полуприкрылись, но воля не исчезла. Он сделал шаг, опираясь на другую ногу, как тот, кто знает, что каждый шаг его выбор. Рено видел, как вся фигура Кристиана стала упрямее, как будто боль вытягивала из него лишнее, и в том его состоянии было что-то благородное, чистое усилие без показного величия.

Бисти хмыкнул. Он не счёл Кристиана достойным смерти, но и не позволил ему пройти без крови. Второй болт попал в бедро второй ноги. Кристиан застонал и снова упал, но теперь уже с иным выражением: его рот дрогнул, в глазах мелькнул страх о том, что он не успеет дотянуться до двери.

Рено ощутил, как в его груди изнутри вырывается необходимость действовать — кинуть камень, выкрикнуть, броситься на врага. Все эти буйные порывы встретили весомый, невеселый ответ — его пустые руки и невозможность успеха. В руках у него не было ни меча, ни ружья. Стыд и вина за беспомощность заняли место былого героизма.

Кристиан, шатаясь, наконец добрался до крыльца. Он ухватился за косяк, опёрся на обе руки и, с трудом, подтянулся внутрь. Дверь захлопнулась за ним с приглушённым звуком дерева по дереву, и в тот звук вплелось ещё и что-то, похожее на облегчение. За дверью слышался короткий шум. Рено вслушался, но сердце билось так громко, что любые мелкие звуки терялись в его груди.

Пираты не поспешили. Они растянулись, как тени, медленно подходя ближе; их шаги были осторожны, будто они не хотели разрушить игру. Рено видел, как Бисти перезаряжает арбалет: уверенное, механическое движение, которое говорило о том, что он не спешит и наслаждается процессом. Роджер проверял саблю, его мускулы играли под кожей, но лицо оставалось немым.

Рено стоял в укрытии и чувствовал, как внутри всё дрожит: жалость к Кристиану, страх за мать. Мысли мелькали, как мухи в стакане — хаотично и бесполезно. Он понимал одну простую правду: сейчас он бессилен. И от этого бессилия вкус в горле приобрёл металлическую нотку, как будто в него полилась кровь.

Пальцы его сжались в кулаки. Дыхание сбилось, и в ушах всё ещё звенел полет арбалетного болта. Он не мог пошевелиться — не из страха, а из понимания собственной беспомощности. И это чувство, как старая рана, снова и снова отзывалось у него в груди, делая каждый вдох трудным и холодным.

Однако через какое-то время Кристиан вывел их из дома, медленно, с тем странным упрямством, что теперь казался Рено не смешным, а жалким и прекрасным одновременно. Сара держалась за его руку так, будто пальцы могли удержать её сердце от расползания. За её спиной тащилась Марта, кухарка, широкая женщина с опрятным фартуком, глаза её блестели, но в них было мало решения. Кристиан прикрыл Сару своим телом — не идеально, не геройски, но этого должно было хватить, чтобы спасти ей жизнь.

Пираты двинулись, и их шаги были теперь расчётливы. Они не спешили, им это не нужно было. Они любили растягивать мгновение, будто смакуя вино, чтобы уловить каждый оттенок.

Роджер, с его рыжей бородой поднял ружьё, прицелился в землю у ног Сары и пальнул. Выстрел разорвал утренний воздух, земля и камни взлетели. Пыль обрушилась на её сапоги, и Сара, не выдержав, повалилась на колени.

Её плач сначала был тихим, как те, что Рено слышал от нее дома — не для ушей, а для подушки. Затем прорывной, тяжелые слёзы покатились по щекам. Кухарка Марта подхватила её, но тщетно: голос Сары звучал тонко и ломко, как будто кто-то вынул у неё опору. Пираты, заметив это, качнулись от смеха, как от отличной шутки. Смех их был не громким хохотом, а низким скрежетом — звуком, который резал хуже ржавого ножа. Рено почувствовал, как в груди что-то сжалось до колкой точки, и это была не только жалость к матери, это было осознание собственной ничтожности рядом с теми, кто мог причинять боль с такой лёгкостью.

Бисти стоял чуть в стороне. Его лицо было спокойным, и в этом спокойствии было нечто отвратительное. Рено смотрел на него и вглядывался в выражение: глаза почти не меняли настроения, но уголки губ чуть дергались от внутреннего удовольствия. Его рот не говорил громких слов; достаточно было взгляда, чтобы понять, он испытывает удовольствие от пантомимы боли, которая разворачивалась у дома. Это чувство у Рено вызывало не только отвращение, оно вызывало холодную ярость, которая поднималась от внутренностей и шла к горлу, оставляя за собой вкус чего-то горького.

Кристиан хотел двинуться дальше, должно быть, намереваясь вывести женщин в тень леса, где трава спрятала бы их от глаз. Он шёл, словно натянув последние канаты моста, который вот-вот сорвется — медленно, постепенно. Но Бисти не удовлетворился парой ранений. Арбалет рыкнул снова, и болт попал в плечо Кристиана. Тот коротко выругнулся и рухнул вниз. Внезапная кровь пробилась сквозь ткань, и пятно на сорочке стало клеймом который уже нельзя стереть.

Кристиан согнулся, дыхание его стало резким и прерывистым. Рено видел, как мышцы на его лице дергаются, как губы шевелятся, пытаясь унять стон. В этот момент Кристиан выглядел не как учитель, не как любитель стихов, а как человек, чья жизнь сжалась до простого дыхания.

Дыхание Рено было узким. Сердце колотило так, что казалось, оно выскочит из груди и ударит по земле перед ним. Руки сжались в кулаки до белых костяшек, ногти врезались в ладони, оставляя после себя линию боли, которая лишь усиливала внутренний огонь. Он понимал: сейчас решается что-то важнее вчерашних обид. И хотя действие его было отрезано невозможностью, внутри что-то клокотало и зарождало новую, неясную решимость — не громкую, не великолепную, а тихую, как пульс под кожей.