Бениары X

На склоне холма воздух был другим. Ниже, в деревне, чувствовался запах рыбы, старых досок, костров — он плыл над крышами, цеплялся за окна и сушащиеся сети. Здесь же, повыше, всё казалось чище, прозрачнее, будто кто-то снял покрывало с воздуха. Легкий ветер трепал осоку, играя с краем плаща Рено и с прядью каштановых волос Салли.

Она стояла, засунув руки в карманы, слегка покачиваясь с носка на пятку. Лёгкая, худая, будто склеенная из травы и тёплого лета. Рено смотрел на неё краем глаза, не прямо, как в разговоре, а украдкой, по-детски. В Салли было что-то странное: она не боялась его. Не преклонялась. И всё же не пыталась перетянуть на себя внимание. Просто была рядом.

Когда она обернулась, волосы у неё на виске блестнули на солнце, и Рено подумал, что она красивая. В своём, неловком, упрямом теле, в том, как щурится на свет, как не прячет веснушки, как говорит с ним, будто не с сыном герцога, а с кем-то равным.

Он заметил движение ниже по склону. Венди. Мелкая фигурка, что пряталась за кустом, иногда выглядывая, словно мышь, которой ужасно любопытно, но подходить страшно. Она держалась в полутени, и время от времени Рено слышал, как шуршит трава под её шагами.

Он усмехнулся про себя, но не выдал. Ни слова. Только покосился на Салли. Та, кажется, тоже знала, но молчала.

— Видишь вот ту крышу с треугольным дымником? — Салли указала вниз, на деревню. — Вон там мы собираемся вечерами. Кристиан приходит. Он говорит, что это не школа, а "кружок интеллектуального выживания". Звучит глупо, да? Но интересно.

— Он учит вас? — спросил Рено, не скрывая удивления.

— Ага. Чтению. Счёту. Истории, — она гордо расправила плечи. — Я лучшая в классе. Он сам так говорит. Даже дал мне книжку настоящую, из его библиотеки. С картинками. Там герои сражаются на мосту из ветра. Мост исчезает, если боишься.

Рено кивнул. Он читал ту же книгу лет в девять. Тогда она показалась ему слишком наивной, и мать убрала ее в долгий ящик. Но сейчас он промолчал. В голосе Салли было столько восторга, что вмешиваться казалось бы жестоким. Пусть думает, что открывает мир первой. Это даже... приятно — видеть, как кто-то идёт по уже знакомой дорожке и всё равно восхищается каждым шагом.

— Он… не рассказывает об этом твоему отцу, — продолжила Салли, уже тише. — Говорит, что герцог считает, будто у нас и так головы забиты рыбой, нечего ещё туда книги пихать. Но Кристиан смеётся. Говорит, что головы, как сундуки: если не положишь туда своё, кто-нибудь другой положит.

Она посмотрела на Рено.

— Тебе не обидно? Что он учит нас тоже? — спросила она вдруг. — Ведь он вроде как твой.

Рено задумался. Внутри качнулось сомнение. Его учитель. Его наставник. Днем учит его, а по вечерам чужих людей. Или, может, не чужих?

— Не знаю, — ответил он. — Наверное, нет.

— Наверное?

Он пожал плечами. Кристиан всегда был... сложным. Мог смеяться в лицо отцу, а потом неделями ходить тихо, как тень. Мог бросить урок, чтобы уйти к портнихе или доярке, но ночью возвращался и приносил Рено книгу, пахнущую вином и дождём. Он был как вода в колодце: не знаешь, тёплая она или холодная, пока не опустишь руку.

— Он любит вас, — сказала Салли просто. — По-своему. Он нас всех помнит по именам. Даже Венди, хотя она молчит. Говорит, у неё взгляд, как у птицы, которая всё видит. — Она усмехнулась. — А мне сказал, что я — "тревожная сирень". Не понимаю, что это значит. Но звучит красиво.

— Звучит, — согласился Рено.

Он почувствовал лёгкое давление на плечо. Салли, не глядя, положила руку ему на спину. Не сильно, просто… чтобы быть ближе. Это движение было таким естественным, что Рено даже не подумал отстраниться. Тепло её пальцев проходило сквозь ткань, и от этого становилось как-то спокойно. Словно они знакомы не несколько часов, а дольше. Может, в другой жизни. Или где-то в детстве, до воспоминаний.

Он посмотрел на её профиль: острый нос, мягкий изгиб щеки, пушистые ресницы. И снова удивился — неужели можно вот так просто быть красивой? Без украшений, без учёных слов, без дозволения.

Ветер тронул траву. Внизу зашевелилась Венди, теперь чуть ближе. Всё ещё пряталась. Всё ещё слушала. Это было смешно. Забавно. Но по-хорошему. Она будто раскрывала для себя маленькую тайну, которую не надо никому выдавать.

— Ты бы мог учить нас тоже, — вдруг сказала Салли. — Ты же умный. Раз Кристиан твой учитель.

— Я не Кристиан, — ответил Рено. И сразу пожалел. Прозвучало, будто он ставит себя ниже. Или выше. А ведь не хотел. Просто... правда.

Салли не обиделась. Только чуть сжала его плечо.

— А может, и к лучшему. Ты — это ты.

Он молчал. Внутри всё было тонким, прозрачным, как лёд на лужах весной. Каждое слово, каждый взгляд казались слишком громкими, слишком весомыми. Он не знал, что чувствует. Только ощущал: дышать стало легче.

Солнце медленно скатывалось к горизонту. От его света деревня становилась золотистой, будто покрытая пыльцой. Крыши искрились, как рыбья чешуя. И впервые за долгое время Рено не чувствовал, что за ним кто-то следит. Ни старейшины, ни отец, ни даже Кристиан. Только Салли. Ну, может быть, Венди — маленькая тень на краю холма.

***

Рено снова чувствовал, как в груди растёт стянутое ощущение. Он сидел на ужине, но еда — тускло пахнущий картофель, жареная капуста с уксусом, подливаемая к суховатому мясу — не имела вкуса. Кристиан говорил вполголоса, что-то спрашивал у матери, но Рено слышал лишь обрывки. В комнате было тихо: не уютно-тихо, а будто кто-то держит всех за горло. Только приглушённый звон посуды, дыхание, да щёлканье стекла в рамке окна, где сквозняк играл с занавеской.

Сара сидела, аккуратно сложив руки на коленях. Сутулая, будто старалась занять как можно меньше места. Её лицо белое, почти прозрачное, казалось вырезанным из воска. Она не смотрела на Рено. Она вообще ни на кого не смотрела. Лишь время от времени поднимала глаза на дверь. Словно ждала, что вот-вот войдёт он. Стук каблуков. Скрип кресла. Тень, разливающаяся по комнате.

Рено знал эту тень. Знал запах кожи, чернил и металла. Его отец никогда не пах потом, а только вымытым гневом.

Кристиан, казалось, заметил, как Рено дёргается каждый раз, когда за окном хлопает ставня. Он что-то произнёс, лёгкое, как пёрышко в шторм. Может быть, это была шутка. Может попытка. Но Рено уже поднимался из-за стола.

Он не извинился. Не объяснил. Просто встал, чувствуя, как поднимается волна изнутри. Как будто тело хочет быть быстрее мыслей. Он знал, что кухарка подумает о стряпне. Что мать промолчит. А Кристиан… Кристиан, наверное, запомнит. Как всегда. Не покажет. Но запомнит.

На лестнице воздух был другим. Сырой, пыльный. Пахло свечным воском и чем-то ржавым. Может, шпилькой, которую Сара уронила в щель между досками ещё весной. Ступени скрипели, как шепчущие губы.

Он вошёл в комнату, тихо захлопнув за собой дверь. Сердце билось слишком быстро, как будто уже чувствовало, что будет дальше. Рено стоял несколько секунд в полутьме, прислушиваясь. Тишина была такая плотная, что казалась материей. Он стянул форменный сюртук и положил его на край кровати. Потом надел лохмотья.

Чёрная ткань пахла листвой, потом, старыми днями. Её хватало впритык, но он знал каждый её сгиб, каждый узел. На рукавах заплатки, подол рван. Это была его ночная шкура. Та, в которой его никто не знал. Ни герцог. Ни Сара. Ни даже Кристиан. Только деревья, лошадь и ветер.

Он обмотал запястья, перетянул шарфом рот. Глянул на себя в зеркало, оно отразило тень. Что-то угловатое, чужое. Его, но не совсем.

Окно открылось с тихим щелчком. Форточка — его старый путь наружу. Рено подтянулся, просунул плечо, потом талию, при этом движения были точные, отработанные. Он не боялся высоты. Не в этот раз.

Земля встретила его мягко. Сухая трава лишь шуршала, будто приветствовала. Он прошмыгнул мимо хлева. Конюх, как и ожидалось, спал, разметавшись на куче мешков. Один сапог валялся в стороне, на лице пятно вина. Слуга, видимо, решил начать празднование жатвы.

Рено прошёл мимо, не задерживаясь. Он чувствовал, как внутри что-то дрожит, и не страх, нет. Больше напряжение. Как в тетиве, натянутой до предела.

Он подошёл к стойлу. Его лошадь уже ждала. Молодая, тонконогая, с пятном на шее. Он гладил её не торопясь, шептал что-то. Просто звук, просто ритм. Животное фыркнуло, покосилось, но позволило оседлать себя.

И вот выдох, толчок. Они вырвались за пределы усадьбы.

Ночь ещё не наступила, но небо уже чернело по краям. Облака собирались, как армия, готовая к штурму. Море глухо шумело вдали, а его запах висел в воздухе, словно предчувствие.

Рено вглядывался в горизонт, стараясь вспомнить, где именно берег изгибается к Ниаву. В той стороне, где мачты иногда видны сквозь туман. Там, где шхуны Сато больше не возвращаются.

Он знал, что отец двинется туда сегодня ночью. Знал, как Григорий планирует штурм — с точностью до минуты. Слишком много раз слышал обрывки разговоров, видел карты, следил за движениями пальца на бумаге. Григорий не кричал. Он чертил приговоры.

И перед этим, перед тем, как пламя захлестнёт Ниав, перед тем, как разнесутся стоны и выстрелы, нужно было спасти девочку.

Рено не знал, как. Не знал, получится ли. Он знал только одно: если он не попытается, то не сможет потом дышать.

Порыв ветра сорвал с головы капюшон. Волосы хлестнули по щекам. Он не стал поправлять. Просто крепче сжал поводья, пригнувшись к шее лошади. Удар копыт слился с гулом в груди.

Ветер усиливался. Он чувствовал, как небо становится тяжелее. Ночь будет беспокойной.

***

Внутри форпоста было шумно, но не суетно — так звучит порядок, когда каждый знает своё место. Крики офицеров раздавались от стены к стене, отдаваясь эхом в камне. Бегали посыльные, кто-то тащил ящики с порохом, кто-то волок под мышкой скатанный парус. Запах смолы и свежего дерева висел в воздухе, смешиваясь с солоноватой влагой от моря.

Гриша стоял у массивного стола, заставленного свитками, картами и россыпью сургучных печатей. Пальцы скользнули по краю карты, задержались на острове, где жирная чёрная черта пересекала линию берега. Там, куда сегодня ночью должны были ударить.

— Подкрепление из северного порта прибыло вчера в полном составе, — отрапортовал старший офицер, вытянувшись, будто от натянутой спины зависела сама операция. — Оба боевых судна на якоре, экипаж укомплектован, боезапас проверен. Малый разведывательный к отплытию готов.

Гриша кивнул, не глядя на него, взгляд всё ещё упирался в карту.

— Ларб Гай здесь?

— Должен быть в нижней гавани, — ответ прозвучал с легким колебанием, будто офицер не решался уточнить, зачем герцог спрашивает про молодого офицера сейчас.

— Приведите.

Пока ждали, Гриша пробежал глазами отчёты — короткие, сухие, без воды. Именно такими он их и требовал. Ни намёка на лишние слова: цифры, время, результат.

Вскоре в дверях появился Ларб. Чуть запылённый, подтянутый, но в глазах осторожность.

— Сколько у тебя людей? — спросил Гриша без предисловий.

— Десять, сэр. Все кто подошел.

— Этого достаточно. Ты пойдёшь на малом разведчике. Проникнете в крепость до начала атаки. Заберёте девчонку. Вернётесь. Не связываетесь ни с кем, не вступаете в бой, если не вынужден.

Ларб кивнул. Он не спросил, почему тот согласился. И это Грише понравилось.

— Если не успеешь до выстрела первой пушки, считай, вы провалились, — добавил он.

— Понял, — сказал Ларб.

Гриша коротко махнул рукой: иди.

Он вышел следом почти сразу. Ударило в лицо сырое, тяжёлое дыхание ветра. Небо было тревожным, словно потемневшая вода в бочке, в которой кто-то размешал ил. С севера тянулись облака, и под их брюхом уже клубилось что-то густое, свинцовое.

Гриша мысленно выругался. Боги выбрали день, чтобы испортить ему план.

У причала, где два боевых корабля стояли бок о бок, гремела жизнь. Люди втаскивали пушки, проверяли лафеты. Железо звенело, когда его закрепляли цепями. На другом конце причала офицеры возились с ружьями, натирая до блеска замки и приклады. Каждое было на счету.

Гриша шёл медленно, рука скользнула к эфесу меча. Сталь под ладонью всегда успокаивала, напоминая, что любая непогода всё равно меркнет перед остротой клинка.

Море шумело ровно, но на горизонте, за цепочкой тёмных островов, уже дрожала белая линия гребней. Там был Ниав. Там, где скоро будут крики и пороховой дым.

— Мрачная картина, — произнёс за его спиной тихий голос.

Гриша обернулся. Писарь стоял чуть поодаль, щурясь в ту же сторону. Его тонкие плечи были подняты, как будто он уже заранее жался от будущего ветра.

— Господин, — начал он нерешительно, — во имя всего святого… не рискуйте людьми в такую ночь. Море в этот час — не поле боя. Оно не простит.

Гриша молчал пару секунд, рассматривая тёмную линию облаков. Потом сказал:

— Приведите ко мне Ларба. Он ещё не отплыл.

Писарь поклонился и ушёл, а герцог остался, слушая, как вдалеке стонет канат на мачте.

Ларб появился быстро, будто и не уходил далеко. Встал рядом, глядя в ту же сторону, что и Гриша.

— Ты видел такое небо? — спросил герцог.

— Видел, — спокойно ответил Ларб. — Здесь, на севере, оно меняется быстро. Но это… — он кивнул на дальние облака, — я уже видел пару десятков дней назад. Начался шторм, в котором три корабля Майко Сато едва не утонули. Именно после него всё и пошло к чёрту на Ниаве.

Гриша прищурился. На мгновение в глазах мелькнул холодный блеск — не страха, а расчёта.

Он молча стоял рядом с Ларбом, всматриваясь в тёмный горизонт. Облака над Ниавом становились всё тяжелее, будто кто-то накатывал слой за слоем густую краску. Ещё полчаса назад они тянулись ленивыми клочьями, а теперь слиплись в одну, дрожащую от напряжения массу.

Ветер, сначала просто прохладный, теперь дул резкими толчками, так что флаги на мачтах хлестали с сухим, злым треском. С моря донёсся низкий, почти гулкий звук, и не гром, ещё нет, но предвестник, как хрип в горле перед кашлем.

— Смотрите, — Ларб кивнул на воду.

Гриша заметил: ровная поверхность залива начала рябить, и рябь шла не от берега, а с открытого моря. Маленькие волны налетали быстро, одна за другой, и в их гребнях уже мелькали крошечные, но острые языки пены. Это было как тонкая трещина на льду, сначала почти незаметная, но она всегда означает, что дальше всё пойдёт быстро.

В нос ударил влажный, терпкий запах: не обычная соль, а что-то сырое, гнилое, с глубины. Пахло так, как пахнут дни, когда моряки не выходят из таверн, а капитаны, хмурясь, чертят на картах новые маршруты, лишь бы не попасть под удар.

Гриша выругался, коротко, сжато. Боги сегодня были не на его стороне.

Он шагнул ближе к краю причала, присел на корточки, коснулся пальцами воды. Она была чуть холоднее, чем час назад. Слишком быстро остывает, значит, ветер гонит сюда иное течение. А за ним, как всегда, придёт шторм.

Ларб молчал, но в его лице читалось: он тоже понял.

Гриша поднялся, стянул перчатку, сжал её в кулаке. Решение было неприятным, но верным.

— Отплытие переносим, — сказал он, глядя прямо на Ларба. — Три часа после полуночи. Шторм пусть пройдёт впереди нас, а мы возьмём его спину.

— Понял, сэр.

— Передай всем офицерам. И скажи, чтобы экипажи не расслаблялись. Кто будет пьян, того утоплю лично.

Ларб кивнул, коротко, по-военному, и ушёл быстрым шагом.

Гриша остался на причале, наблюдая, как небо продолжает темнеть. Где-то вдалеке, за грядой чёрных островков, впервые сверкнула молния. Её бледный свет вырвал из тьмы зубчатый силуэт Ниава, и сам остров отразился в темных облаках.

Гриша снова коснулся эфеса меча. Тепло рукояти было постоянным, в отличие от моря, ветра или богов. И это успокаивало.

Шторм пройдёт. А он останется.