Норспорт VII

Каин шёл по палубе будто во сне, шаги его были медленны, как у человека, мышцы которого ещё не успели принять нужный ритм. Доски под босыми ногами скрипели от влаги и тяжести, терпкий запах смолы и рыбы впивался в ноздри, и в этом запахе было что-то успокаивающее: мир, где можно снова дышать. Команда шевелилась вокруг: кто-то заправлял снасть, кто-то подтягивал паруса, и в голове Каина эти звуки складывались в ровный, отстранённый фон. Бисти командовал, голос у него был спокойный и быстрый, благодаря нему был порядок в движениях.

Когда Бисти отдал последний приказ Роджеру, закрыть пленницу в каюте, Каин почувствовал, как от него будто отваливается последний груз ответственности. Сейчас он не был нужным для прямых действий. И это странное облегчение жгло покорно и виновато. Он пробрёл мимо людей, которые шумно поздравляли друг друга за удачную авантюру, кто-то хлопнул его по плечу, но он не отозвался. Внутри всё ещё горели сцены битвы, как Элино метнулся через ствол, как корни хлестали по воздуху и земля рвалась под ногами.

Элино сам сейчас опирался на бортик, и Каин увидел, как маг снимает часть своей древесной брони. Пластины, будто по команде, медленно съехали по плечам и бедрам, и на свет вышли раны. На левом предплечьи глубокая, кровоточащая рана. А на бедре плоть была разорвана до мышц.

Каин ощутил холодную тревогу оттого, что без доспеха Элино выглядел удивительно уязвимым.

Элино глянул на него сквозь бороду и, как обычно, сказал сухо и прямо:

— Ты ведь умеешь лечить такие раны?

Каин опустил взгляд, кисти его дрожали. Его ответ был тихим и простым:

— Конечно. Вы… согласились помочь мне, потому я сделаю все что в моих силах.

Элино хмыкнул, и в этом звуке ни похвалы, ни упрёка, а скорее признание сделки. Он взглядом одобрил место, где можно лечить, и с трудом присел, опираясь о поручень.

Каин сел у ран Элино. Внутри всё ещё болело, но рука его уже понимала, как собирать свет, как тянуть его в ладони, как превращать в швы. Он положил ладони на бедро мага, и сначала почувствовал знакомый жар. Магия шла не громко: тонкая струя, дрожащей нитью. Каин вел её по венам, как кто-то на судне ведёт канат в петлю. Мышцы под его пальцами шевелились, ткань как будто принимала новый узор, кровь свернулась, шорохом проступили новые капилляры. Каин работал экономно: не на восторг, а на выживание. Элино держался, губы сжаты, и в его глазах мелькнуло то, чего Каин не видел раньше — уважение.

— Держишься? — спросил Элино негромко, когда Каин сделал паузу.

— Пока да, — произнёс Каин. — Но, боюсь, я не могу дольше. Я… больше не держу сил.

Элино кивнул, словно проверяя себя: доверял ли он мальчику свою жизнь.

И в этот момент всё сломалось вдруг и без предупреждения.

Волна красного хлынула к нему, будто облили ведром. Элино издал короткий звук, и Каин успел увидеть только крошечный, острый блеск — кончик меча, торчащий из груди древесного мага.

Рука, что держала поручень, дернулась, глаза мага расширились. Каин вскрикнул, потому что разум не успел обработать происходящее, и тут же сзади раздался другой звук, удар стали по воздуху, и боль, как катарсис, прошила его плечо.

Вначале он едва успел отдернуть голову — и всё. Второй удар пришёл откуда-то позади, и мир закрутился. Каин почувствовал, как что-то тяжёлое пронзительно глубоко поранило его , так что свет в глазах завис, и в ушах застыл звон. Он увидел, на долю секунды, в отражении лезвия, как в высокий силуэт с золотыми волосами вынырнул как из моря. Григорий Бениар стоял над ним, меч ещё блистал, и в движении этого человека была та скорость, которую не ожидали увидеть на таком расстоянии.

Сначала Каин испытал не боль, а удивление, как если бы кто-то взял его жизнь и на мгновение перевернул её вверх ногами. Тело не слушалось: ноги будто подпрыгнули, а руки бессильно распались по бокам. Воздух вырывался из груди как птица, раненная в крыло. Всё было слишком быстро и слишком медленно одновременно. Он видел темное небо, палубу, лица, и через это тонкое, растянутое мгновение понял, что перенёсся на край.

Он упал; мир вокруг закрутился, и на губах у него застыл вкус чего-то холодного и чужого. Где-то вдалеке раздался крик, смешанный с лязгом оружия. Каин пытался вспомнить, как дышать, но звук его собственного дыхания был чужим. В голове не укладывалось, как это возможно.

Боль шла волнами, но больше не как острая вспышка, а глубокое, холодное знание, что тело больше не единое целое. Каин чувствовал, как свет, которым он держал себя на краю, дрожал и тонул, а под ладонями плыл холод палубных досок и чёрная вязкость смолы. Он не терял сознание: магия держала его как корсет, нитями связывая и сшивая разорванное, но каждое движение давалось ценою. Сердце стучало с громкостью набухающего барабана, и в каждом ударе слышалась просьба о жизни.

С палубы доносилась суета: команды, крики, стук сапог. Но для Каина звук был далёким, как будто у него в голове сидел другой, более низкий пульс: шаги того, кто теперь правил этой сценой.

Григорий Бениар двигался по палубе как закон: размеренно, неизбежно. Каждый его шаг оставлял след в воздухе, и Каин видел эти следы растянутыми в тягучую линию судьбы. Меч в руке наместника блестел, но не в спешке. Это делало угрозу ещё страшней — не скорость, а спокойная намеренность.

Пираты бросились к ответу, но их движения разрезались одним за другим. Григорий оперировал мечом без театра: один выпад, чтобы обезоружить, другой, чтобы вывести из строя.

Каин видел, как один мордоворот, что срывался в прыжке, упал и больше не поднялся.

Сцены сменялись в крошечных кадрах: Роджер, рванувший из трюма, летел вперёд и вдруг упал так, как падает бревно. И вновь его рука была больше не при нем. Роджер лежал, почти без дыхания, и в ту секунду Каин подумал, что тот может притворяться, потому что глаза рыжего пирата были слишком ясны, чтобы быть совсем мёртвыми.

Бисти появился на палубе словно быстрый и цепкий зверь, выползший из норы. Он отпрыгнул, когда металл Таймбрейкера сверкнул в воздухе рядом с ним. Тут же свистнул арбалетный болт, но Григорий среагировал, и тот лишь коснулся одежды.

В следующий миг на линии между ними полетело что-то тяжёлое. То был топор Элино, вылетевший из рук мага в последнем усилии. Топор врезался в палубу рядом с Григорием, и этот кусок железа стал достаточным препятствием, чтобы отвлечь взгляд и взять дыхание.

Элино стоял, опираясь на поручни, ослабевший. Каин видел, как его грудь судорожно вздрагивает.

Маг наклонился, из его губ сорвался звук, сухой и короткий как треск поленьев, и после броска топора глаза Элино погасли. Каин понял это по тому, как остановилось тело. В голове его вспыхнула благодарность и ужас одновременно, топор улетел в точку, которая на доли секунды спасла Бисти, а цена была ясна — Элино больше не двинется.

Григорий сделал шаг, и в этот шаг было вложено всё: месть, порядок, долг. Он подошёл к Бисти и без лишних слов отнял у него возможность сражаться. Каин видел, как обе руки капитана отлетели.

Бисти нервно закашлялся, но из глаз его не ушла звериная хищность.

Затем каждый шаг Григория уменьшал расстояние между ними. Каин полз, каждая мышца в нём горела, и он тянулся к тому, что мог бы сделать — прикоснуться к врагу и остановить беду.

Но он помнил, что магия требовала затрат, и та нить, что держала мальчика на краю, была тонка как паутина. Он чувствовал, как попытки исцеления отнимают последние силы, как свет переливается и утекает в ладони, и что-то в нём знало: если он выложит всё сейчас, ему не хватит, чтобы встать.

Григорий прошёл в сторону умирающего Элино, его глаза — те самые хищные, золотые — мелькнули в сторону Каина, но не задержались. Для наместника этот мальчишка был не целью, а препятствием. Но Каин заметил, как взгляд Григория скользнул по нему, и в нём было нечто, от чего за плечами у мальчика похолодело. Не ярость, а неизбежность, то спокойное утверждение силы, которое не дает пощады.

Время сузилось до тяжёлых шагов и малых пространств. Сердце мальчика будто жило в лоне молоточков старых часов. Он считал секунды. Страх был большим и корявым островом внутри, он звал к бегству, к сдаче, к покорности. Но в этом же страхе жила ещё одна искра: мелкое, упрямое чувство. Это чувство делало его ладони крепче, а волю упорнее.

И в самый острый момент, когда Григорий переступил через тело Элино и направил взгляд к Каину, трюм с треском распахнулся. Дверь вырвалась наружу, и из неё шагнула фигура, тонкая и светлая, с волосами, как состаренное золото. Она подняла взгляд и на её губах было слово, которое разрезало воздух ровнее чем Таймбрейкер:

— Папа?

Когда дверь трюма хлопнула, Каин не думал словами.

В свете факелов фигура Клары была как нечеткое пятно, но даже это слово пронзило Григория на мгновение. Он отвернул голову, и в том миг Каин успел.

Каждая его клетка горела, но нить света в ладонях упрямо держала его на краю. Он ощутил под пальцами плотность грубой ткани сапогов Григория и, как будто действуя из инстинкта, вцепился мёртвым хватом. Его ладонь была холодной, но в теле разливалась волна. Каин направил свет туда, где энергия лечит и калечит одновременно: в мышцу, в нерв и обратно, не даря облегчения, а приказывая застопорить, сжать и не дать шагу.

Магия его была не только спасением, иногда она была ножом, и сейчас он сделал из неё щипцы.

В ноге Григория что-то дернулось, и мужчина судорожно застонал, сначала в удивлении, потом ярости. Он попытался смахнуть мальчика ногой, но Каин, как клещ, держал. Боль катастрофически охватила правую ногу. Судорога, словно стальная, сжала мышцы и сухожилия. Григорий инстинктивно оперся мечом, глаза его сузились до хищного взгляда.

Это было не похоже на привычную чёрную месть, это была вина, обращённая в действие. Каин понимал цену: он использовал врывчивую, опасную магию, ту, что высасывала из него силу, ту, что давно просила отдохнуть. Каждая искра, посланная в ногу, отзывалась внутри болью, как отжатая ткань. Горло у мальчика сдавило. Голова шла кругом, сознание поплыло, но рука ещё держалась.

Мгновение длилось вечность: Григорий, стиснув зубы, опирался на рукоять меча и, не глядя, ударил. Лезвие попало в ключицы Каина — короткий, смещённый, холодный удар. Мир раздвоился: верхняя часть мальчика отскочила в сторону и рухнула, но нити исцеляющего света сработали как корсет. Он не потерял сознание, но тело его, разомкнувшись, испытало махину боли. Каин упал с ноги наместника, задыхаясь.

Григорий вырвался. Он поднял штанину, взгляд его был серый и точный, на лице играла боль, нестерпимая и праведная. Он попытался шагнуть, но нога отказалась слушаться.

Клара бросилась к нему, подхватила за руку, и он, опираясь на неё, пошёл к борту. Каин видел, как её ладонь вцепляется в ткань его сорочки. Григорий повернулся на мгновение, и их глаза встретились. Он дернул плечом, будто отгонял какую-то боль, и, не говоря ни слова, вместе с дочерью прыгнул в ночную воду.

Каин слышал слышал всплеск, последний штрих, и осознал — они ушли

Он полз к своей нижней половине, к тому месту, где палубные доски скрывали то, что когда-то было частью его. Каждое движение давалось ценой, каждая попытка поднять бедро отдавала жаром и холодом сразу.

Бисти уже стоял рядом, глаза его были иными. Раньше в них шла уверенность, теперь волнение. Без рук он не мог сделать то, что обычно делал: вести бой, командовать. Он шагнул к Каину, наклонился, и в его губах прозвучало твердое:

— Держись.

Это не было приказом, это было просьбой. Бисти помог ему зафиксировать тело и затем, не дожидаясь ответа, бросился к краю палубы, заглянул в воду в след Григорию. В его лице играла утрата, но не с смирением, а скорее с расчётом на то, как действовать дальше.

Каин наклонился над разорванной линией, положил ладони на ткань одежды и вновь собрал свет, на этот раз не чтобы исцелить другого, а чтобы сшить себя. Все шло туго, когда тонкая нить света проникала в плоть. Но ткани тянулись, шрамы смыкались, а он чувствовал, как внутри что-то клокочет, как воск его тела вновь принимает форму.

На животе остался длинный рубец, дорожка, что будет всегда напоминанием о том, что его порвали пополам. Но его туловище снова стало единым.

Следующим делом Каин обернулся к тому, кто уже не дышал. Элино лежал неподвижно, лицо его было бледно-серым.

Каин наклонился, прикоснулся к груди мага — сердце не отвечало. Не было пульса, не было тепла. Внутри мальчика всё сжалось.

Свет, который он копил как последнее серебро, лился медленной струей.

Каин тянул, смыкал, подводил нить к сосудам: сначала согреть, потом вернуть ритм. Дыхание не наступало сразу; казалось, что воздух держится где-то у самых корней мира. Вздох. Глубокий, резкий, как на берегу после долгого подводного плавания. Тело Элино вздрогнуло, как молодое дерево под порывом ветра. Грудная клетка взметнулась, и в глазах мага вспыхнул взгляд, сначала мутный, потом яснеющий.

Элино открыл веки, посмотрел на Каина, и в этом взгляде было столько же усталой силы, сколько и в тех нескольких вечерних тренировках, когда он подсовывал мальчику новые задачи.

Каин откиннулся назад, руки его дрожали, но свет внутри не иссяк.

Элино сел, как человек, который только что вернулся из долгого похода. Его первая фраза была хриплая, но ясная: он протянул руку, и в ней снова оказалась рукоять топора — не для боя, а как свидетельство того, что он жив.

— Спасибо.

Палуба вокруг замерла на секунду, и в этой тишине, где надрыв и облегчение переплелись вместе, Каин почувствовал, что сделал шаг, который уже нельзя обратить. Его ладони были липки от крови и собственного тепла, рубец на теле жег, но он дышал. Рядом Бисти оперся о него плечом, и глаза его стали мягче. Где-то в воде плескались их враги, и ночь сгущалась вокруг, как будто мир прислушивался, что произойдёт дальше.

***

Григорий выталкнул Клару из воды, и та взмыла на доски причала, подбородок подрагивал оттого, что режущая прохлада воды ещё сидела в теле, но она сразу же выпрямилась, и протянула ладонь назад, чтобы помочь отцу. Григорий опёрся на неё, на её тёплую ладонь, и это было крайне странно для него. Он вытащил ногу, проскользил по шершавой доске, и вместе они свалились.

Они осторожно сели так, чтобы не дать телу знать о боли сильнее. Влажная одежда прилипала к коже, волосы обоих были разбросаны, а рукоять Таймбрейкера лежала в тени их колен. Над головой где-то ещё мигали огни праздника, тот ритм всё ещё пытался проникнуть сюда, в их угол у причала, но здесь было иначе. В воздухе висла морская влага, она колола ноздри и одновременно успокаивала.

Клара первая сделала шаг, который мог бы показаться детским, если бы не был наполнен смыслом: она легко ударила отца кулачком в грудь. Её удар был признанием и вызовом одновременно, и в нём звучало простое: «Я впечатлена».

Григорий вздрогнул, не от боли, а от того, что это касание было правдивее любых слов. Его лицо остыло, но где-то за щекой непривычно и чуждо в смущении разлилось тепло.

— Ты жива? — спросил он сухо, не поднимая головы. Вопрос был больше для формы, и он знал ответ, но нужен был этот звук, чтобы проверить, насколько его голос держит линию.

— В порядке, — ответила Клара с лёгкой насмешкой, будто отталкивая постороннее сомнение. — С таким отцом и как иначе.

Она улыбнулась, и в улыбке блеснуло то, что он редко видел: вера, та самая юная уверенность, которая могла быть и слабостью, и бронёй. Она заглянула ему в глаза, и для Григория это было как свет, который одновременно и согревает, и обжигает.

Он почувствовал неловкость оттого, что мало кто мог так просто и искренне обратиться к нему, назвать своим героем. Всю жизнь его учили принимать оценку в своей адресс как инструмент власти, пропаганды своей силы, а не как пищу. Слова подчинённых, отчёты, благодарности были для него мерой эффективности. Но похвала от дочери была чем-то другим: она брала не во внимание его роль, а видела его как человека. Он попытался улыбнуться в ответ, но губы застыли в линии, и он медленно встал, как тот, кто снова учится ходить.

Нога подкосилась. Боль пронзила его, как холодный шип, и он застонал, опираясь на Таймбрейкер; клинок скользнул по доскам, и руна на нём тихо зазвенела, будто узнав, что её хозяин снова собирается идти. Клара тут же подставила руку, помогая ему удержаться, её пальцы были твёрды, но нежны. Она не дала ему упасть, и в этот момент Григорий ощутил, как что-то в нём тает и снова застывает: обязанность наместника и отца пересеклись, и это было неудобно.

Он дотронулся до её плеча в коротком, неловком действии, и тихо сказал:

— Ты хорошо держалась.

Она улыбнулась снова, и в этой улыбке было и облегчение, и гордость. Но потом её лицо стало серьёзным. Она сжала губы, как будто проглатывая слова, и это предвещало нечто иное. Клара подала тон, который не любил шуток:

— Папа, я слышала их разговор.

Он моргнул.

— Что слышала? — спросил он ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Она посмотрела прямо, не отводя глаз.

— Они плывут не на Ниав, — сказала она тихо. — Они идут на Кроличий остров.