Остров маяка II

Рено замер вместе с ней, вглядываясь в темноту. Огонёк от трубки казался почти уютным, но за ним скрывалась угроза. Мужчина сидел так, будто ночь принадлежала ему: расслабленный, уверенный, с видом того, кому ничто не грозит. Он откинулся на бочку, одна нога вытянута, другая согнута. Время от времени поправлял трубку в зубах и смотрел на море.

Зара чуть склонилась к Рено, её дыхание коснулось его щеки.

— Один.

Он кивнул, но слова застряли в горле. Ещё недавно он вырывал из рук тесак, слышал, как хрустят кости, как кровь смешивается с грязью. Всё это сидело в нём тяжёлым камнем. А теперь нужно было снова. Он поймал себя на том, что руки сами сжались в кулаки, хотя пальцы ещё ныли от недавней схватки.

— Ты боишься? — её голос прозвучал тихо, будто издевательски.

— А ты нет? — прошептал он.

Она приподняла бровь и не ответила. Только чуть крепче сжала его локоть, потом отпустила. В её глазах сверкнуло что-то. То была решимость, смешанная с яростью.

— У нас нет выбора, — сказала она и выпрямилась. — Но теперь не надо бежать. Нужно взять его тихо.

Слово «тихо» кольнуло его. Тихо значит, подойти вплотную, сделать всё руками. Без криков, без фонарей, без права на ошибку. Он сглотнул, почувствовав, как горло стало сухим.

Зара уже двинулась вперёд, ступая мягко, почти бесшумно. Её фигура скользила между деревьев, плащ цеплялся за ветви, но она тут же освобождала его. Серебряные волосы скрывал капюшон, и всё равно Рено видел их в воображении, как они будут блестеть, если она выйдет на свет.

Он пошёл следом, чувствуя, как земля под ногами предательски чавкает. Каждый шаг казался громче. Мужчина у настила не повернул головы. Дым поднимался к небу, клубился над ним лёгким облаком.

Рено поймал себя на том, что считает шаги. Один. Второй. Третий. Они всё ближе. Лес остался позади, теперь под ногами была гладкая доска настила, мокрая, скользкая. Он слышал, как сердце в груди стучит, будто пытается выломиться наружу.

Зара остановилась в паре шагов, повернула голову к нему. Ее взгляд быстрый и острый, будто спрашивала: «Готов?»

Тесак на его поясе был готов. И хотя он кивнул, внутри всё протестовало. Она подняла руку, сжала пальцы в кулак, и в этот миг он понял: она хочет, чтобы он ударил первым.

Мужчина вытряхнул пепел из трубки, вздохнул, собираясь снова её набить. В этот момент Зара метнулась. Рено последовал, не думая. Он прыгнул вперёд, навалился на плечо патрульного, сбивая его с места.

Тот рыкнул от неожиданности, трубка вылетела изо рта и глухо звякнула о доску. Рено вцепился в его руку, пытаясь не дать дотянуться до оружия, но пальцы врага были сильнее, жёстче. Мужчина рванулся, и они оба покатились по мокрым доскам.

Доски стонали под их весом, вода брызгала из щелей. Патрульный оказался сверху, его кулак врезался Рено в скулу, мир вспыхнул белым светом. Он захрипел, но не отпустил, цепляясь за локоть врага.

И тогда рядом мелькнула Зара. Она вонзила колено в бок мужчине, резким движением дернула за волосы. Тот рыкнул, и на миг хватка ослабла. Рено, не чувствуя лица от боли, из последних сил потянул руку врага вниз, к щели между досок. Мужчина завопил, когда пальцы его с хрустом зажало в трещине настила.

Эта секунда дала Заре время. Она схватила кинжал, что болтался у его пояса, и вскинула. Её дыхание было рваным, глаза горели.

— Не надо! — крикнул Рено, не понимая сам, зачем.

Но слишком поздно. Лезвие полоснуло по шее, и из раны хлынуло что-то тёмное и горячее. Мужчина дёрнулся, его глаза на миг расширились, потом тело обмякло и тяжело рухнуло на доски.

Тишина накрыла их мгновенно. Только капли прошедшего дождя падали с листьев на капюшон Зары. Она всё ещё держала кинжал, дыхание её было быстрым, а лицо напряжено.

Рено лежал рядом, чувствуя, как к виску прилипает кровь, своя или чужая, он не знал. Юноша поднялся, опершись на руки, и посмотрел на неё.

— Ты… — он осёкся.

Зара не отводила взгляда от убитого. Её пальцы дрожали, но она держала оружие так крепко, будто это единственное, что удерживает её от падения. Потом она медленно подняла глаза на него.

— Живой? — спросила она.

— Да, — прошептал он.

Она кивнула, будто этого было достаточно. Потом резко вытерла лезвие о плащ мёртвого и только тогда убрала его за пояс.

Они стояли на настиле, над водой, и в этот миг весь мир сузился до лодки, покачивающейся у сваи. Небо на востоке светлело, и в этом свете их лица казались старше, чем они были.

— Пора, — сказала Зара.

Рено почти не чувствовал под собой досок, когда подошёл к лодке. Ноги дрожали после схватки, ладонь всё ещё липла от крови и пота. Лодка покачивалась у сваи, будто дразнила: вот она, близкая свобода, стоит лишь протянуть руку. Зара шагнула вперёд, наклонилась, взялась за мокрый канат.

— Подожди, — выдохнул он, и голос прозвучал резче, чем хотелось.

Она обернулась, брови приподняты, взгляд вопросительный, но в глубине уже нетерпеливый. Её пальцы всё равно сжимали верёвку.

— Что? — спросила.

Рено вдохнул, чуть прищурившись в сторону моря. Воздух был чистый, хрусткий, и в нём впервые за ночь явственно запахло свежестью. Глаза привыкали к сереющему горизонту, и среди зыбких полос тумана он различил тень. Сначала показалось будто скала, но тень росла, двигалась. И тогда он понял.

— Смотри, — сказал он тихо.

Зара бросила взгляд туда, куда он показывал. Верёвка осталась в её руках, но она замерла, словно что-то хлестнуло её по лицу. На горизонте темнел силуэт корабля. Узкий корпус, высоко задранный нос, паруса, едва заметные, наполненные попутным ветром. Он шёл стремительно, под острым углом к берегу.

Сначала они смотрели молча. И только когда корабль показался ближе, достаточно, чтобы уловить очертания его носа, Зара резко выдохнула.

— Это он, — прошептала.

В её голосе была дрожь. Не страх даже, а какое-то внутреннее узнавание, будто часть её самой вырвали и бросили обратно перед глазами.

Рено взглянул на неё.

— Ты знаешь этот корабль?

Зара кивнула. Её губы побледнели, глаза заблестели жёстко, будто она заставляла себя не отводить взгляд.

— «Танцующий Дракон». — Слова вырвались у неё, как признание. — Самый быстрый из кораблей отца. Его гордость.

Рено сжал пальцы, чувствуя, как костяшки побелели. Слова застревали в горле.

— Пираты?..

Она кивнула, не сводя взгляда с парусов.

— Они забрали корабли, когда… — Зара осеклась, глотнула воздух. — Когда убили его.

Рено не знал, что сказать. Он видел, как её плечи напряжены, как тело застыло, будто вцепилось в память, и понял: каждое дуновение ветра с этого корабля било её сильнее, чем враг в драке.

Он перевёл взгляд снова на лодку. Узкая, неприметная, лёгкая. На миг мелькнула надежда: можно спуститься, оттолкнуться, грести изо всех сил. Но уже через секунду он понял, что это безумие. На «Танцующем Драконе» их догонят, даже если дать солидную фору.

Зара тоже это поняла. Она отпустила канат, и он со стуком упал на доски.

— Мы не уйдём, — сказала она хрипло. — На воде мы мишени.

Рено посмотрел на неё.

— Тогда что?

Она молчала, вглядывалась в корабль, будто пыталась высчитать время, направление. В её глазах мелькало что-то большее, чем страх или злость. Что-то, похожее на ярость, спрятанную вглубь.

Рено почувствовал, как сердце в груди толкается чаще. Всё происходило слишком быстро: ещё мгновение назад они были у самой свободы, и вдруг горизонт обрушил всё. Он снова увидел тесак на своей руке, кровь на досках, услышал хрип последнего врага. Всё это было ради лодки, а теперь лодка превратилась в ловушку.

Зара обернулась к нему.

— Мы не можем на ней уплыть. — Она говорила резко, будто сама себя убеждала. — Их корабль быстрее любого. Они нагонят нас в открытом море.

Рено кивнул, хотя горло сжалось.

— Значит… придётся прятаться.

— Прятаться? — в её голосе мелькнула усмешка. — От них? На острове?

— Лучше, чем умереть на воде.

Она опустила глаза, разжала пальцы. Канат у её ног был тяжёлым и мокрым.

— Я ненавижу этот корабль, — произнесла она вдруг, тихо, почти себе. — С того дня, как увидела в их руках. Но это был его… — Она запнулась, и в её голосе дрогнула боль. — Наш корабль.

Рено не ответил. Он не знал, как говорить с этой болью. Он чувствовал только, что она реальна, гуще тумана, тяжелее дождя. И что рядом с ней его собственный страх жалкий и детский.

Корабль становился всё ближе. Теперь было видно, как паруса рвутся белыми клиньями в сером небе, как нос взрезает волны. Он шёл не прямо к берегу, но достаточно близко, чтобы их лодка не имела ни шанса.

Рено сжал губы, посмотрел на Зарy.

— Уходим в лес, — сказал он решительно. — Пока они нас не заметили.

Она кивнула, но движение её головы было резким, как удар. Её глаза не отпускали корабль до последнего, будто взглядом она пыталась прожечь его доски.

Они отступили от настила, снова ступая на влажную землю. Каждое дерево, каждый куст теперь казались союзниками, каждый ствол укрытием. Но Рено понимал: если «Танцующий Дракон» бросит якорь у берега, лес не спасёт.

Он шёл за Зарой, слыша, как её дыхание чуть сбивается. Внутри всё сжималось: не от страха перед пиратами, не от воспоминаний о драке, а от того, что за эту ночь он увидел её такой. Не ребёнком, не девчонкой, а кем-то, кто держит в себе больше боли, чем может вынести.

Он хотел сказать что-то: слово, жест, хоть что-то, чтобы снять с её лица эту жесткость. Но не сказал. Потому что чувствовал: любое слово сейчас будет лишним.

Они скрылись под ветвями, и море снова оказалось за их спинами. Но тень корабля всё ещё висела над ними.

***

Танцующий Дракон двигался по волнам с легкостью, будто ветер сам толкал его в спину. Шум парусов, скрип мачт и мерный плеск воды сливались в единый ритм, от которого Каину становилось не по себе. Он сидел на носу, обняв колени и глядя вперед, на темный силуэт острова маяка. Вдалеке мерцал тусклый свет, то ли огонь, то ли отражение молнии в облаках. Каждая минута сближала их с ним, и в груди Каина нарастало чувство, будто он шагает в пасть зверя, зная, что выхода оттуда уже не будет.

Его мысли путались. Совсем недавно он решился на ложь, уверенный, что сможет спрятать концы в воду. Слова слетели с его губ слишком легко, как будто чужие, а теперь они стали цепью, тянущей его за собой на дно. Каин знал, что обман раскроется. Всегда раскрывается. Но тогда, под взглядом Бисти, другого выхода он не видел. И теперь весь экипаж плыл туда, куда указывал Элино, искать Зарy, вернуть пленницу.

Слово “пленница” кольнуло в груди. Каин вздохнул, попытался отвести глаза, но взгляд сам находил в темноте силуэт острова. Где-то там Зара. Живая ли? Цела ли? Он не знал. Впервые за долгое время его тянуло не бежать, не прятаться, а быть рядом. Даже если рядом с ней всё рушилось.

Он украдкой обвел палубу взглядом. Бисти стоял у штурвала, вцепившись в него так, будто мог сломать дерево голыми руками. Ветер рвал его волосы, на лице застыло сосредоточенное выражение. У Бисти всегда было это странное умение: казаться несокрушимым даже в тот момент, когда земля уходит из-под ног. Но Каин, наблюдая за ним слишком давно, видел мелкие детали — едва заметный нервный тик у губ, чуть более резкие движения, чем обычно. Бисти злился. Злился так, что сам себе не признавался.

Рядом с ним маячил Роджер. Перевязанная рука не мешала ему жестикулировать, и он что-то бурно объяснял, наклоняясь к капитану. Каин не слышал слов, но по интонации понимал, это спор. Вечно спор. Роджер любил бросать вызов, и Бисти позволял, ровно до той черты, где слова могли превратиться в бунт. Каин ловил их обрывки на ветру, отдельные, резкие: «…глупость», «…всё потеряем», «…ради девчонки…». Бисти отвечал коротко, упрямо, не глядя на него.

Каин отвел глаза. Внутри всё холодело от мысли, что это ради него, ради его прихоти и лжи, корабль шёл к маяку. Он будто загнал их всех в ловушку. А ведь мог бы просто сидеть дома под крышец. Он мог бы признаться, просто сказать правду: Зара ушла с его ведома. Но тогда… тогда он стоял бы сейчас не на носу корабля, а в грязи, с вывернутыми руками, и Роджер сам бы рад добить его.

Мысль об этом вызывала странное чувство. Не страх, а пустоту. Как будто Каин уже смирился, что его жизнь ничего не стоит, и всё, что он делает, может в любой момент обернуться против него. Но эта пустота становилась тяжелее, когда он вспоминал лицо Зары.

Её золотые глаза, смешливый тон, привычка говорить всерьез даже глупости. Она смотрела на него так, как никто раньше не смотрел. Не как на урода, не как на чужака, не как на инструмент. Иногда ему казалось, что она видела в нём больше, чем он сам в себе находил.

Каин провёл рукой по лицу, смывая дождь. Над головой шумел парус, и драконья голова на носу корабля тянулась к горизонту, словно указывала путь. Смешно: этот корабль раньше был символом величия, а теперь раздетый до костей: лишь деревянная скорлупа без изяществ, и только скорость осталась. Как и он сам, подумал Каин: всё лишнее давно срезали, всё красивое продали, а внутри остался лишь каркас.

Ветер усилился. Впереди остров становился всё чётче: мрачный массив скал, обросший мхом, и над ним тёмная башня маяка. Свет на его вершине мерцал неровно, то гас, то вспыхивал снова, будто сам маяк устал служить и готов был сломаться.

— Ты, — голос сорвался слишком близко. Роджер подошёл, опершись на леер здоровой рукой. В его взгляде было то самое желание поддеть, найти слабость.

— Чего нос повесил? Сидишь, как мокрая ворона.

Каин сжал губы. Он не любил отвечать Роджеру. Слова всё равно не имели смысла. Любое его слово тот обернёт против него.

— Молчит, — усмехнулся Роджер, качнув перевязанной рукой. — Всегда молчит. А может, он опять врёт? Может, он и сейчас знает больше, чем говорит?

Каин поднял взгляд. Их глаза встретились. У Роджера злые, с прищуром, у него чёрные, без дна.

— Если бы знал, сказал бы, — выдохнул Каин.

Роджер фыркнул, но отступил, обернулся к капитану:

— Смотри за ним, Бисти. У парня язык скользкий, а глаза слишком честные для лжи. Таких трудно удержать.

Бисти не ответил, лишь крепче сжал штурвал. Ветер рвал парус, корабль накренился, и вода зашумела у борта.

Каин снова посмотрел вперёд. Остров маяка приближался, и с каждым метром он ощущал, как тяжесть внутри становится невыносимее. Словно сам остров тянул его к себе, обещая расплату.

Он закрыл глаза, вдыхая морской воздух. Солёный, сырой, с привкусом железа. В этот момент ему хотелось одного: чтобы Зара была жива. Не для Бисти, не для команды, даже не ради её покойного отца. А просто ради того, что она единственная, кто заставлял его забывать о своей пустоте.